Глава 6. Разговор по душам, или Как мы с Гордеевым чуть не перешли черту

Летучка закончилась в семь вечера.

Артём ушёл первым — сказал, что у него свидание, и попросил больше не звонить ему до утра. Лена ушла следом, пообещав завтра принести список инфлюенсеров, которые «точно захотят носить ваши вещи, Снежана, вы только не облажайтесь». Костя, как всегда, пробурчал что-то про ткани и скрылся в своей лаборатории.

Я осталась одна в конференц-зале. Сидела, смотрела на пустые стулья, на разбросанные бумаги, на остывший кофе в чашках. Голова гудела — столько информации за один день, столько имён, цифр, планов. Но внутри — странное, пьянящее чувство. Я делаю это. Я реально это делаю.

— Вы всё ещё здесь?

Я подняла голову. Гордеев стоял в дверях. Чёрный свитер, джинсы, лёгкая небритость. В руках — две чашки кофе.

— А вы? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Я здесь живу, — напомнил он, входя. — Вы же знаете.

Он поставил одну чашку передо мной, вторую взял себе. Сел напротив — не во главе стола, как на летучке, а рядом. Близко. Так близко, что я чувствовала запах его парфюма — терпкий, с нотками кожи и апельсина.

— Поговорим? — спросил он.

— О чём? — спросила я, беря чашку. Кофе был горячим, крепким, с молоком — именно таким, как я люблю. Откуда он знает? Снова Лена?

— О том, что случилось сегодня, — сказал он. — С вашим бывшим мужем.

— Не хочу, — ответила я, отворачиваясь. — Не хочу говорить о нём.

— А я не о нём, — сказал он. — Я о вас. О том, что вы чувствовали, когда он кричал. О том, что вы чувствуете сейчас.

Я молчала. Потому что не знала, что ответить. Слишком много чувств — боль, злость, унижение, страх. И стыд. Огромный, липкий стыд за то, что я позволила ему так со мной разговаривать. При всех. При Гордееве.

— Я чувствовала себя ничтожеством, — сказала наконец, смотря в чашку. — Как будто все эти годы не работала, не создавала, не была дизайнером. Как будто была просто... его женой. Функцией. Мебелью.

— Вы не мебель, — сказал Гордеев. — Вы — волчица. Помните?

— Волчицы не плачут, — ответила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Плачут, — сказал он. — Просто не при посторонних.

Он замолчал. Я молчала. Тишина в конференц-зале была плотной, почти осязаемой. Я слышала его дыхание, чувствовала тепло его тела, видела, как его пальцы сжимают чашку.

— Расскажите о себе, — попросила я, чтобы убрать тишину. — О том, почему вы такой... колючий.

Он усмехнулся.

— Колючий? Это мягко сказано. Обычно меня называют «мудаком», «монстром» и «человеком без сердца».

— А вы без сердца? — спросила я, глядя ему в глаза.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах — что-то тёплое, что я видела впервые.

— Был, — сказал он. — Лет десять. Пока не встретил вас.

У меня перехватило дыхание.

— Что вы сказали? — переспросила я, не веря своим ушам.

— Вы слышали, — ответил он. — Я стал человеком без сердца после развода. Бывшая жена... она забрала не только деньги и квартиру. Она забрала мою способность чувствовать. Я стал машиной. Работа, отчёты, критика. Никаких эмоций, никаких связей, никаких женщин. — Он отпил кофе. — А потом пришли вы. В своих дурацких туфлях. С красной помадой. С этой своей историей про «женщину, которая выжила». И вдруг я понял, что внутри что-то шевелится. Что-то, что я считал мёртвым.

— И что это? — спросила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Не знаю, — ответил он. — Может, интерес. Может, уважение. Может... — он замолчал.

— Может? — переспросила я.

— Может, что-то большее, — сказал он, не глядя на меня. — Но я боюсь это называть. Потому что если назову — придётся что-то делать. А я не умею делать. Я умею только работать.

— Я тоже не умею, — призналась я. — Десять лет я была женой. Матерью. Домохозяйкой. Я забыла, как быть женщиной. Как флиртовать, как влюбляться, как... как чувствовать.

— Мы два сапога пара, — усмехнулся он. — Два одиночества, которые разучились чувствовать.

— Но помнят, как это делается? — спросила я, цитируя кого-то — себя или его, не важно.

— Возможно, — ответил он.

Он поднял на меня глаза. Серые, глубокие, как московское небо перед грозой. Я смотрела в них и тонула.

— Гордеев, — сказала я. — Что мы делаем?

— Не знаю, — ответил он. — Нарушаем правила. Рискуем. Играем с огнём.

— Это опасно, — сказала я.

— Очень, — согласился он.

— Нам нужно остановиться, — сказала я, но не пошевелилась.

— Нужно, — кивнул он, но не отодвинулся.

Мы сидели, глядя друг на друга, и между нами пробегали искры. Те самые, которые могут разжечь пожар. Или уничтожить всё.

— Громова, — сказал он, и его голос стал хриплым. — Я хочу вас поцеловать.

У меня перехватило дыхание.

— Это безумие, — прошептала я.

— Знаю, — ответил он. — Но я не могу думать о работе, когда вы рядом. Я не могу спать по ночам, потому что вижу ваши эскизы. Я не могу есть, потому что чувствую запах ваших духов в коридоре. Вы... вы свели меня с ума, Громова.

— Я не специально, — сказала я, чувствуя, как лицо заливает румянец.

— Я знаю, — ответил он. — В этом и проблема.

Он протянул руку и коснулся моего лица. Пальцы у него были тёплыми, шершавыми — пальцы человека, который работает руками. Или который давно не прикасался к женщине.

— Вы дрожите, — сказал он.

— Я боюсь, — призналась я.

— Чего?

— Всего. Себя. Вас. Того, что это разрушит мою новую жизнь. Того, что я опять ошибусь. Того, что вы... что вы будете как он.

— Я не как он, — сказал Гордеев. — Я никогда не буду как он. Я не умею врать. Не умею притворяться. Я умею только работать и... и чувствовать. Если я что-то чувствую, я говорю об этом. Прямо. Без дураков.

— И что вы чувствуете? — спросила я, затаив дыхание.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом убрал руку и отодвинулся.

— Не сейчас, — сказал он. — Не здесь. Не так. — Он встал из-за стола. — Вы заслуживаете большего, чем служебный роман в конференц-зале. Вы заслуживаете... всего. А я пока не могу вам этого дать. У меня работа. У вас работа. Дети. Прошлое. — Он посмотрел на меня. — Давайте не будем торопиться. Давайте просто... будем рядом. Работать. Творить. А там — посмотрим.

Он развернулся и пошёл к выходу.

— Гордеев, — окликнула я.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала я. — За честность.

— Не за что, — ответил он. — Спокойной ночи, Громова.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я осталась сидеть, сжимая в руках остывшую чашку кофе. Сердце колотилось, как бешеное, в голове шумело, но внутри — странное, тёплое чувство. Он не поцеловал меня. Не перешёл черту. Не сделал того, о чём мы оба могли пожалеть.

Он уважал меня.

И это было страшнее любого поцелуя.

Домой я вернулась в половине одиннадцатого.

Тая сидела на кухне, пила чай с печеньем. Макар уже спал — я заглянула в его комнату, поправила одеяло, поцеловала в лоб.

— Мам, — сказала Тая, когда я села напротив. — Ты какая-то странная. Что случилось?

— Ничего, — ответила я, но она не поверила.

— Это из-за того мужика? — спросила она. — Из-за Гордеева?

— Тая! — возмутилась я.

— Мам, я не маленькая, — сказала она. — Я вижу, как ты светишься, когда говоришь о нём. И как грустнеешь, когда он не звонит.

— Он не должен звонить, — сказала я. — Он мой начальник.

— И что? — Тая пожала плечами. — Мама, тебе тридцать два. Ты красивая, умная, талантливая. Почему бы тебе не быть счастливой? Почему ты всё время боишься?

— Потому что я боюсь ошибиться, — честно ответила я. — Боюсь, что он окажется таким же, как отец. Боюсь, что я опять потеряю себя.

— Не потеряешь, — сказала Тая. — Потому что теперь у тебя есть мы. И работа. И твоя мечта. — Она взяла меня за руку. — Мам, ты самая сильная женщина, которую я знаю. Ты справишься. С любым мужиком. Даже с этим Гордеевым.

Я рассмеялась. Впервые за сегодняшний день — искренне, от души.

— Ты у меня такая мудрая, — сказала я. — Откуда?

— От тебя, — ответила она. — Ты меня такой воспитала.

Я обняла её, пожелала спокойной ночи и пошла в свою комнату.

Легла на кровать, посмотрела в потолок. В голове — его лицо, его голос, его слова: «Я хочу вас поцеловать».

— Чёрт, — прошептала я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Я закрыла глаза и представила, как он целует меня. Медленно, нежно, как будто я — хрустальная. Как будто боится разбить.

— С ума сойти, — сказала я вслух. — Я схожу с ума.

Телефон завибрировал. Сообщение от Гордеева: «Спокойной ночи, Громова. Завтра в 9:00 жду с новыми эскизами. И с улыбкой. Вы мне нравитесь больше, когда улыбаетесь».

Я посмотрела на экран и улыбнулась. Широко, до ушей.

Написала в ответ: «Спокойной ночи, Гордеев. Эскизы будут. Улыбка — по ситуации».

Он ответил через минуту: «Улыбка — приказ. Я ваш начальник, забыли?»

Я рассмеялась и отложила телефон.

Уснула я с улыбкой на губах. И снился мне Гордеев. Без свитера. Без джинсов. Без его вечной брони.

Но об этом я никому не расскажу. Даже Тае.