14. Трискелион

Я бросаюсь к нему и запрыгиваю с разбега, как ребёнок. Обнимаю руками и ногами, целую в губы. Это первый наш поцелуй. Он отвечает так страстно, что меня буквально размазывает от желания. Сосёт мои губы, вылизывает рот, пихает поглубже язык. Оба стонем.

Он сдвигает со стола кофейные чашки и остатки завтрака и сажает меня на свободный край. Лихорадочно раздеваем друг друга, путаясь в пуговицах и молниях, целуемся, как умалишённые, гладим каждый сантиметр голого тела.

Входит очень неосторожно, я вскрикиваю — но это крик удовольствия. Я мечтала о сексе с ним с первой встречи, фантазировала о нём, мастурбируя в кинотеатре, любовалась его необычной красотой, но я даже представить не могла, насколько он хорош в сексе. Он не соврал, у него было много женщин. Несмотря на то, что ему всего двадцать шесть лет, а не сорок или пятьдесят, в нём чувствуется опытность, и это покоряет меня. Заставляет доверять ему и отдаваться по полной. Он знает, как доставить женщине наслаждение, которого она ещё не испытывала.

Я лежу на спине, закинув ноги ему на плечи, а он размеренно насаживает меня на свой немаленький член, цепко держа за бёдра. Смотрит мне в лицо, считывает малейшие эмоции, ловит рваные вздохи. Потом подносит руку ко рту и облизывает большой палец. И кладёт его мне на клитор. Обводит вокруг, отодвигая складочки, высвобождая самое чувствительное место. А потом начинает мягко массировать. Меня тут же выносит в космос. Я ору и извиваюсь под его умелыми руками, на его крепком члене. Ай, это самый быстрый и интенсивный оргазм в моей жизни! И самый затяжной, потому что он всё длится и длится, а Влад всё убыстряется и убыстряется, и наконец догоняет меня. Склоняется надо мной и нежно целует, пока его член пульсирует в глубине моего тела.

***

— Ты наврал про церковь?

— Нет, с чего бы? Я редко вру. Чаще недоговариваю, если хочу скрыть правду.

Ага, как недоговорил жене, что спал с сотрудницей пять лет назад. Зря он это сделал. В конечном итоге этот факт и разрушил его брак — не столько сама измена, сколько категоричное отрицание правды.

Я пью шампанское, не помню уже какой по счёту бокал, а Влад режет бутерброды и складывает в контейнер. Нас ждёт не только экскурсия в старую церковь, но и пикник в живописном месте. Влад наливает кофе в термос.

— Ну что, ты готова?

— Готова, Слава.

Разозлится или нет? Он не любит, когда его называют Славиком.

— Тебе нравится называть меня этим именем? — спрашивает он беззлобно.

— Оно красивое, мягко звучит, и у него хороший смысл. Слава. Тебе идёт.

— Ладно, я не против. Ты будешь единственной, кто так ко мне обращается.

— Потому что я особенная? — спрашиваю я, расплываясь в улыбке от счастья.

— Да.

— На сколько баллов потянул сегодняшний секс?

— Ты теперь каждый раз будешь спрашивать? — смеётся он. — Соточка.

От этого слова у меня опять приятно тяжелеет внутри.

Как же я его хочу!

Как же я его люблю!

***

Он водит машину не так уж и плохо. Я думала, будет хуже. По обыкновению, он выставляет координаты на навигаторе и едет, поглядывая на экран.

Мне кажется забавным сидеть на пассажирском сиденье, ведь водитель — я, а Влад — мой начальник. Я улыбаюсь во весь рот, а Влад радуется, что у меня хорошее настроение. Он тоже сегодня не капризничает, несмотря на двадцать два градуса чудовищной жары и яркое солнце. Сам себе достаёт воду и жевательные резинки.

Через двадцать минут по тряской лесной дороге мы добираемся до места. Без точных координат эту церквушку найти невозможно. Она на треть ушла в землю и со всех сторон окружена лесом и непролазными кустами. Перед низким входом валяются прямоугольные камни, явно искусственного происхождения. И лежат они не хаотично, а по порядку.

— Зачем тут положили камни? — спрашиваю я. — Они что-то символизируют? Местный Стоунхендж?

— Это верхушки могильных крестов, — отвечает Влад. — А сами кресты под землёй.

— О Господи…

— Этому кладбищу лет семьсот.

Пригибаясь, мы заходим внутрь. Я думала, там тоже буйствуют зелёные заросли, но нет, интерьер прекрасно сохранился. Видны разноцветные росписи на позеленевших от грибка стенах, причудливые барельефы, на алтаре — двухметровый каменный крест, у подножия которого кто-то поставил стакан с букетиком свежих ландышей. Их тонкий аромат наполняет пространство.

Здесь прохладнее, чем на улице, но комфортно. Сквозь оконные проёмы слышны пение птиц и шум ветра в кронах деревьев.

«Оу!» — восклицаю я. «Оу!» — отвечает эхо.

— Здесь проводятся службы?

— Сейчас нет, но отец рассказывал, что пятьдесят лет назад тут проводились службы. Не постоянно, конечно, а когда местные протестанты приглашали пастора. Может, раз в год на рождество. Или на свадьбу, если молодые люди хотели провести обряд, а не просто расписаться в загсе.

— Так это протестантская церковь?

— Да, но кто её построил — до сих пор неизвестно. На потолке — тайные языческие символы. Их нанесли строители.

Влад ставит сумку на деревянную скамью, до блеска отполированную попами прихожан за последние семьсот лет. Достаёт покрывало и расстилает на полу между алтарём и скамейками. Я запрокидываю голову и ищу тайные символы. Голова тут же начинает кружиться.

— Я собираюсь их зарисовать, — сообщает Влад. — Мы хотели с отцом это сделать, но он… умер. Мы с ним много старых церквей объездили: всегда интересно посмотреть, как строили предки. Кое-какие приёмы архитекторы используют до сих пор. Архитектор вообще одна из древнейших профессий.

— Так проституция же — древнейшая профессия, — вставляю я.

Переспать с парнем за полтора миллиона рублей — это проституция или нет?

А если ты при этом безнадёжно в него влюблена?

— Ты про храмовых проституток? — спрашивает Влад, укладываясь на спину с блокнотом, который я уже видела. Он зарисовывал фасады дворцов в центре города. — Так чтобы заниматься храмовой проституцией, нужны храмы. А догадайся, кто строит храмы? Правильно! Архитекторы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Довольный своими аргументами, он ржёт, а я ложусь рядом с ним. Вытягиваюсь на спине и смотрю на потолок. В самом высоком месте, где сходятся арки, действительно видны несколько знаков. Они расположены по кругу, как зодиак. Я вижу восьмиконечную звезду, цветок, похожий на розу, какой-то лабиринт. И самое странное — свастику из трёх лучей, изображённых в виде бегущих ног.

— Что это за ноги?

— Это трискелион — «трёхногий». Древний знак викингов, — отвечает Влад, быстро и умело делая карандашный набросок в блокноте.

Я любуюсь длинными белыми пальцами. Хочу поцеловать каждый.

— Почему бы просто не сфоткать потолок?

— Я уже фоткал — это не то. Чтобы понять суть предмета, надо его нарисовать.

Мне нравится это объяснение.

— Что означает трискелион?

— Точно неизвестно, но есть теория, что он означает мистическую связь между прошлым, настоящим и будущим.

— А если попроще?

Он поворачивает голову и смотрит мне в глаза:

— Если ты накосячила в прошлом, тебе неизбежно прилетит в будущем.

О как я накосячила! Как виртуозно накосорезила! Ему и не снилось.

— Ты в это веришь?

— Верю, Яна, — отвечает он и снова принимается за рисование.

И тут до меня доходит.

— Ты считаешь себя викингом, да?

— А что, не похож? — улыбается он, и я тоже улыбаюсь.

— Да просто вылитый Магнус или Олаф! А я всё думала, кого ты мне напоминаешь.

Лежать нетрезвой на полу заброшенной церкви, построенной неизвестно кем и неизвестно когда, рядом с мужчиной моей мечты, который скоро меня возненавидит, — это так прекрасно и трагично. Я бы заплакала, да не хочется тратить драгоценное время на слёзы. Поплачу завтра. И послезавтра. И после-послезавтра.

И всю оставшуюся жизнь, блин! Но не сегодня, не сегодня.

Закончив рисовать, Влад убирает блокнот и поворачивается к мне:

— К вопросу о трискелионе, — говорит он. — У меня в прошлом была нехорошая история, которая портит мне настоящее и может испортить будущее. Хочу тебе рассказать.

— Первая любовь? — догадываюсь я.

— Да.

— Ты уверен, что хочешь это рассказывать? Мне плевать, что с тобой случилось в прошлом.

— Я и так много чего тебе рассказал — ещё в первый день, у меня дома. Хочу закрыть эту тему. Мне станет легче, я ведь десять лет никому ничего не рассказывал.

— Даже четверым психологам?

— Даже им. Просто не хотел, чтобы они выложили мою тайну отцу. Поэтому я троллил их, издевался, а они терпели. Конечно, мне нужна была помощь, но тогда я ещё не был готов к работе над собой. Да я и сейчас не готов, но… Мне кажется, ты должна знать обо мне всё.

— Слушаю тебя, — говорю я и тоже ложусь на бок.

Мы смотрим друг на друга.

— Мама меня не любила. Залетела от препода, собиралась сделать аборт, но он уговорил рожать. Пообещал денег, помощь. Когда мне исполнился год, мама вышла замуж за одного бравого майора и родила Соню. Вот Соню она любила. Потом Дашка родилась. Так сложилось, что они четверо были как семья, а я — как подкидыш какой-то. Меня терпели даже не из жалости, а ради алиментов, на которые мы все жили. Отец щедро платил.

— Сочувствую тебе.

— Я обожал мать до трясучки. Готов был ради неё на всё. Мечтал спасти от какой-нибудь опасности, чтобы она увидела, какой я добрый и хороший, как сильно я её люблю, и тоже меня полюбила. Я хотел, чтобы она обнимала меня и целовала, как сестёр. Но мать никогда меня не целовала, только ругала и била. Не спорю, я сам нарывался, характер у меня всегда был дурацким, да и била она несильно, просто…

Сердце сжимается от острой боли. Я знала, что услышу историю детской травмы, но не успела подготовиться.

— Синяки, конечно, оставались. Я их скрывал. Но отец всё равно узнал и поговорил с матерью. После этого она стала бить аккуратнее и придумала другие наказания. Более унизительные. Ставила меня на колени при посторонних, говорила обидные шутки, а сёстры смеялись надо мной.

Как вынести этот ужас? Я моргаю, чтобы не заплакать.

— А ведь в то время я уже был довольно взрослым. Я мог дать сдачи или оскорбить её в ответ. Но я этого не делал. Находил какое-то извращённое удовольствие в том, чтобы играть жертву. И продолжал её любить. Я всё думал, а вдруг она дойдёт до последней черты и опомнится? Осознает, что поступала со мной жестоко и несправедливо. Мне так хотелось от неё любви.

Кажется, он сам сейчас заплачет. Глаза цвета серой умбры подозрительно блестят. Я беру его за руку и сжимаю в знак поддержки. Его пальцы теплее моих.

— А потом я переехал к отцу, поступил в вуз и встретил Киру. Меня сразу к ней потянуло — я думаю, потому что она терпеть меня не могла. До неё я встречался с девчонками, целовался, обнимался и даже… изучал анатомию через одежду. В общем, обычный опыт, как у всех мальчиков. А с Кирой прямо торкнуло. Сильно так вштырило.

— Сколько ей было лет? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.

— Столько же, сколько тебе сейчас.

— А тебя не смутило, что она в два раза старше тебя?

— Нет, наоборот, — отвечает он. — Меня это возбуждало.

Прикусываю губу, чтобы не ляпнуть чего-нибудь гадкого про эту тётку.

— Она это просекла и начала пользоваться мной. Заставляла пылесосить вместо неё, мыть окна и чистить картошку. Если очистки были слишком толстыми, она могла меня ударить, а если я был послушным и вёл себя идеально, то кое-что разрешала…

Он замолкает, а белые щёки неудержимо краснеют. Я кладу руку ему на лицо, и он трётся об неё, как котёнок, а потом целует центр ладони.

— Секса у нас не было, она ни разу не согласилась. Сама получала удовольствие, а меня динамила. А мне рвало крышу. Я каждый раз надеялся на секс. Делал всё, что она приказывала, стоял перед ней на коленях.

Как перед матерью.

Вот поэтому его и штырило — новая одержимость, да на старые дрожжи.

— Но ты ведь тоже кончал?

— Да. О Господи, да…

— Сколько баллов из десяти? — спрашиваю я.

Зря я его терзаю, но мне так хочется услышать ответ.

— Десять.

С ней было десять баллов, а со мной — сто!

Какая же я идиотка! Мне тридцать четыре года, у меня долгов на полтора миллиона, в моей косметичке лежит компромат на этого парня, который не сильно-то повзрослел за прошедшие десять лет, — а я соперничаю с пьянчужкой, в которую он был влюблён на первом курсе. Ревную его.

— Эта фигня продлилась пару месяцев, а потом отец что-то заподозрил. Выгнал Киру, а меня потащил к психологам. Только лечение не помогло. Я всё равно хотел от женщин унижений, психологического давления, рукоприкладства. Меня всё это адски возбуждало, просто чудовищно, а нормальные отношения казались пресными. Я, конечно, попробовал встречаться с хорошей девушкой — с Асей Одоевской. Мы даже жили вместе. Я думал, что меня это образумит, но в итоге сорвался и ушёл в загул. Менял девушек каждую неделю, спал со всеми подряд, искал ту, с которой испытаю хоть что-то, похожее на настоящие эмоции.

— Нашёл?

— Нет.

— А почему ты не пошёл в БДСМ-клуб? — спрашиваю я. — Если тебя тянуло к доминирующим женщинам, то можно было поискать в тематических клубах. Или хотя бы в интернете. Есть же какие-то сообщества.

— Я ходил, — признаётся он. — Эти «домины», которые готовы тебя отдоминировать за сто баксов в час, — такая дешёвка. Такая откровенная фальшивка. Я начинал ржать, когда они пытались мной командовать. Полный антисекс, я их даже не хотел.

— Понятно.

— Я ударился в работу. Встречался с кем-то ради секса, но ничего серьёзного. А потом опять сошёлся с Асей. Наши отцы дружили, поэтому мы часто виделись, общались в одном кругу. Мы поженились, и меня, в принципе, всё устраивало. — Он замолкает и добавляет: — А потом я встретил тебя.

Мне очень интересно, что он скажет. Хотя он пожалеет о каждом своём слове, когда поймёт, кто его предал. Это случится завтра или послезавтра, когда Настя потребует развода из-за его измены.

— А что я?

— Ты меня зацепила. В тебе есть что-то странное — то, что пробуждало мои воспоминания, эмоционально раскачивало. Ты была и доброй, и злой, и внимательной, и отстранённой, и нежной, и агрессивной. Тебя кидало из крайности в крайность. Я сразу понял, что ты меня хочешь, но ты не заигрывала со мной, не старалась понравиться, как другие женщины. Временами казалось, что ты меня ненавидишь, и я дерзил тебе в ответ. Нёс всякую херню, чтобы посмотреть на твою реакцию. Иногда ты конкретно жестила, и тогда у меня вставал член. Я дрочил на тебя несколько раз.

— Оу…

— Ну ты же знала?

— Догадывалась.

— Ты видела мою эрекцию, — настаивает он.

— Да, видела. В баре.

— Когда ты поняла, что я ведусь на грубое обращение?

Когда поговорила с Кирой Платоновой. Но и до этого были звоночки.

— Когда ты поцеловал мне ногу на пляже. Это было неожиданно и очень необычно. А потом я наблюдала за тобой и делала выводы.

— Я так и думал.

— А вчера я решила проверить догадки и приказала тебе расстегнуть рубашку. И ты подчинился. А потом приказала упасть в воду — и ты упал.

Его губы разъезжаются в улыбке:

— Я вчера весь день охреневал от твоего поведения. Гадал, насколько далеко ты зайдёшь в своём наглом доминировании.

— А я гадала, когда ты скажешь стоп-слово. Например, «ты уволена».

— Это не игра, Яна. В реальной жизни нет стоп-слова. Есть только мы и наши желания. Ты вчера сказала очень важную вещь: «Нет никаких запретов. Нет никаких правил. Есть только мы — мужчина и женщина». Я раньше этого не осознавал, а ночью как будто что-то перещёлкнулось внутри. Как будто компьютер перезагрузили — и сразу стало так легко, так всё понятно.

Я смотрю на него, впитывая каждую чёрточку, каждую эмоцию на воодушевлённом лице.

— Что тебе понятно?

— Что только я контролирую свою жизнь, — отвечает он, блестя глазами. — Я могу быть снизу, если захочу, но могу быть и сверху. Я не жертва. Я имею право выбирать. И что бы я ни выбрал — это нормально. Спасибо, что помогла мне это осознать.

Я не знаю, что ему ответить. Я рада, что мне удалось сломать сценарий, по которому он всегда внизу, — отверженный, униженный и нелюбимый. Хоть что-то хорошее я сделала для этого человека.

Я придвигаюсь к нему вплотную и кладу ладонь на ширинку:

— Хочешь быть снизу? — спрашиваю я заговорщицким шёпотом. — Здесь. Сейчас.

Он не успевает ответить, как я оказываюсь на нём верхом. Завожу его руки за голову и прижимаю к полу:

— Держи их здесь. Представь, что я тебя связала, и ты не можешь пошевелиться.

— Но я могу, — возражает он, быстро облизнув губы.

Впрочем, попыток освободиться не делает. Он избавился от синдрома жертвы, но сама ситуация женского доминирования его возбуждает. Так же, как и меня.

— Тогда сделай выбор не шевелиться, пожалуйста, — прошу я.

Он кивает, и получает нежный поцелуй в губы.

Я расстёгиваю пуговицы на его рубашке — одну за одной, обнажая широкую белую грудь. Соски напряжены, и я по очереди их целую, теребя языком, обводя по кругу маленькие ореолы. Рассыпаю поцелуи по напряжённому прессу, облизываю пупок и провожу влажную линию по дорожке волос. Они мягкие и очень светлые, почти незаметные, но приятно щекочут язык. Упираюсь носом в пояс штанов.

Влад глубоко дышит, послушно держа руки за головой.

Я развязываю шнурок на льняных штанах и спускаю их до колен вместе с трусами. Какой же у него большой член! Головка тёмно-розовая от прилива крови, в крошечной ямке уретры блестит капля смазки, а яички поджались от возбуждения. Я целую и их тоже, потому что мне приятно целовать его везде, везде. Втягиваю в рот член и с наслаждением сосу. Влад приподнимает голову, чтобы посмотреть на меня. Видит, вероятно, нечто очень неприличное и со стоном опускает голову. Начинает двигать бёдрами, пытаясь пробиться в горло. Не в этот раз, любимый! Глубокого минета не будет, я хочу другого.

Я быстро стаскиваю с себя одежду, пока не остаюсь совершенно голой. Сажусь на член Влада. Он заполняет меня всю, до последнего миллиметра. Мне кажется, я могу увидеть его очертания через свой живот, настолько меня распирает. Я встаю и опускаюсь, привыкая к размеру, ещё раз и ещё, амплитуда всё размашистей, скорость всё больше. У меня вырываются стоны. Я запускаю ногти в грудь Влада и оставляю царапины, которые горят алым на белом. Он не против. Он стонет всё громче и активно подмахивает. Он наслаждается сексом так бесстыдно, у него такое одухотворённо-шальное лицо, он так чувственно кусает губы, что нет никаких сил терпеть. Я крепко сжимаю его бёдра коленями и кончаю, содрогаясь от конвульсий.

— Ты… тоже… — приказываю я, и он яростно поддаёт снизу, и я прыгаю на этом сумасшедшем батуте, пока он тоже не кончает.

Мы перекусываем бутербродами с сыром, запивая горячим кофе. Делаем обход вокруг церкви, держась за руки, как дети на прогулке. Я старательно переступаю через верхушки могильных крестов, торчащие из земли. Не хочу тревожить покой пятисотлетних покойников. Влад подробно рассказывает, как строилась эта церковь. Звучат слова «неф», «трансепт», «апсида», но я смотрю на его губы и почти не слышу слов. Его губы красивей любого строительного шедевра, потому что созданы гениальным небесным архитектором, — самим Богом.

Домой едем умиротворённые и тихие.

А там на веранде сидят Настя и Никитос. Курят. Ждут нас.

Мерзкое прошлое вломилось в прекрасное настоящее и неизбежно перечеркнёт будущее.

Трискелион не обманул.