Глава 11

С утра мы с Артуром болеем. Он - по известной причине. А я - по причине критических дней. Моцарт, устав от влияния Иды, переполз к нам наверх. Артюша уже, под шумок, выпил свой «Алкозельцер», который я с вечера положила на тумбочке возле кровати. Теперь у него отлегло, и он суетится вокруг нашего лежбища, желая хоть как-то загладить вину:

- Я вчера сильно пьяный был, да? Ты прости меня, Усь, - ложится он на бок, кладёт свою руку ко мне на живот.

Там грелка, которую он прижимает ладонью. Мне становится слишком тепло.

- Перестань, - я толкаю Артура, поджимаю колени.

- Болит? – он болезненно кривится. Словно у него самого низ живота разрывает от спазмов. У меня так всегда! Очень больно. Читала, что роды больнее раз в десять. Не знаю, смогу ли я выдержать.

- Да, - говорю.

Артур тянет руку к лицу, поддев, убирает мне за ухо прядь непослушных волос:

- Ульяш, ну прости меня, ладно? Скажи мне, я сильно позорился?

- Ужасно! – ворчу.

- А что я делал такого? – хмурит брови Артур.

Я тяжко вздыхаю:

- Увидишь в Ютубе.

- Что? – поднимается, - Нет! Не до такой же степени? Я…, - он трёт лоб, - Я помню, что в ресторане я вроде ничего такого не делал.

- До какого момента ты помнишь? – говорю, вскинув брови.

Артур напряжённо кусает губу:

- Помню, как с мэром общались. Потом с Витей художником долго болтали о чём-то.

- Это всё было до, - прерываю поток воспоминаний.

- До… чего? – уточняет Артур.

Я решаю: как сильно его наказать? Вспоминаю тот снимок! Букет белых каллов, которые он так трепетно взял из рук девушки с фото. Хочу опрокинуть ему на голову ушат холодной воды.

Отвечаю:

- До погрома, который устроил.

- Я?! – вылупляет глаза.

- Ну, вы с Витей художником, - я усмехаюсь. Раз начала, так иди до конца!

Артур выглядит жалко. Глаза до сих пор не вернулись в орбиту. Рот открыт. А пальцы лихорадочно трут наводнённый морщинками лоб.

«Н-да, дорогой. Мы с тобой не в ладах с алкоголем. У тебя вырубается память. У меня вырубается всё», - думаю я про себя.

Вспоминаю его, еле стоящим на ногах. В таком виде трудно набедокурить. Разве что мысленно.

- И… что мы наделали? – трёт он виски. Мне становится чуточку жалко его. Но образ той девушки в платье, застёгнутом наглухо, так и стоит перед мысленным взором.

- Ничего особенного. Витрину разбили, перевернули пару столов, облили шампанским гостей. Но вообще было весело!

Артур погружает пальцы в копну взбаламученных тёмных волос:

- Нет, я не помню, Ульян. Я не мог!

- Так ты и не смог бы. То был не ты, - отвечаю.

- Нет, - он причитает мучительно, качается, как бычок, что идёт по доске.

- Не бойся, филармония взяла все расходы на себя. Вычтут из твоего гонорара. Но вот репутация, - я тяжко вздыхаю.

- Ульян, - чуть не плачет Артур, - Ульян, что же делать?

- Хорошо, твоя мама не смотрит Ютуб. Хотя… Думаю, ей донесут последние сплетни, - привожу приговор в исполнение.

Это – последняя капелька! Артурчик хватает смартфон и бежит с ним в туалет. Наверняка, звонить Вите – художнику? Спрашивать, помнит ли тот, что было вчера.

«А вот незадача», - издевательски думаю я. Витя вчера тоже сильно напился. Но жены у него с собой не было! Так что бедняга уснул на веранде. Очевидно, замёрз! Говорят, у него дела идут так себе. Очередной творческий кризис. Уж мне ли не знать, каково? Мой вон, и то еле вышел…

Выходит Артур из туалета рассеянным, хмурым, поникшим.

- И что? – уточняю, уложив грелку на слой простыни.

- Витя сказал, он не помнит, - отвечает Артурчик. Садится на край постели. Спина согнута, локти вразлёт. Мне становится жалко его!

Подползаю:

- Я тебя обманула. Завтра можешь меня наказать, - говорю, а после, прикинув в уме, поправляюсь, - А лучше во вторник. Завтра ещё будет лить!

- В смысле? – глядит на меня сверху вниз. Я лежу на постели ничком. Повернувшись, смотрю на него.

- У тебя снизу такие ноздри большие кажутся, - тянусь к его носу.

- Ульян! – ловит руку, - Как обманула?

- Ну, так! Чтобы ты меньше пил, - говорю я с обидой, - И цветы не принимал у всяких там баб на концертах.

- У каких ещё баб? Ты чего? – отвечает с обидой.

- У таких! – говорю, - Кто дарил тебе каллы?

Артур хмурит брови:

- Каллы...

- Ты знаешь её? – вопрошаю. А сама думаю: «Пусть только соврёт, что не знает. Тогда заставлю спуститься вниз и предъявлю фотографии».

- Кажется, да, - он трёт лоб, - Вроде это одна из моих учениц. Бэла зовут! Точно! Она неплохо играла, кстати. Правда, бросила резко. А зря…

- Угу, - опрокинувшись на спину, щупаю грелку рукой, задираю вверх ноги, так легче, - Значит, у тебя есть не только ученики, но и ученицы? И довольно хорошенькие, стоит сказать.

Артур неприязненно морщится:

- Уль! Я вижу не внешность, я вижу талант, - говорит он, - Ну, или не вижу.

- А она, эта Бэла, талантливая? – не могу сдержать ревность. Как вспомню, с каким нескрываемым трепетом эта девица тянула букет.

- Говорю же, неплохо играла. Не хватало динамики. Музыку слышит, а темп устаёт! У неё неплохие минорные вещи случались. Как бы это тебе объяснить? Переходы давались с трудом, - принимается он подбирать подходящие фразы.

- Куда уж мне, несведущей, понять? – говорю в потолок.

- Ульяш, - осекается он, - Ты ревнуешь?

Я игнорирую эту догадку. Артур оживляется:

- Да? Ты ревнуешь меня? Ну, скажи?

- Не знаю, - серьёзнею я неожиданно, - Вдруг ты найдёшь в ком-то из них этот самый талант.

Под талантом имею ввиду не его, а что-то другое. Не знаю, что именно! Во что Артур может влюбиться? В улыбку? В фигуру? Во взгляд?

- И что с того? – пожимает плечами Артур.

Я отвожу взгляд:

- Ну, просто, полюбишь другую.

- Ульяш, ты чего? – он берёт мои волосы, мнёт их в ладони, бросает их мне на лицо, - Не с той ноги встала? Чтобы я, Артур Липницкий, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, полюбил кого-то ещё? Это

же бред!

- Ну, влюбляются, будучи как раз не в здравом уме и нетвёрдой памяти, - спешу уточнить.

Артур усмехается:

- Ну, тогда это буду не я!

Я изучаю его свежим взглядом. Мой любимый, мой гений. Артур. А ведь он так брезглив! В ресторанах всегда протирает приборы салфеточкой, прежде, чем взять. Даже бортики чашек, бокалов и стопочек – всё протирает. А в отелях? Да это же страх! Он весь мозг выносил мне, когда приезжали. И, стоило нам заселиться, как он тут же начинал проверять, насколько чистая простынь и наволочка. Нет ли чьи-то волос. Унитаз подвергал изучению на предмет жёлтых пятен. И не приведи Господи что обнаружится! Тогда бедным горничным несдобровать.

Такая щепетильность во всём у него от свекрови. Уж не знаю, каким был отец. Но представить Артура с другой женщиной, в постели, голых… Чтобы он, и кого-то ещё целовал, трогал, гладил? Ну, нет! Скорее уж Моцарт найдёт себе новую киску, чем Артурчик решит изменить.

Моцарт, точно услышав мои мысли, сползает с соломенного кресла-качалки, и прыгает к нам на постель. Что нечасто бывает! Это значит, что ему хочется ласки. Одиночество утомляет не только людей, но даже котов.

Артур тут же ловит его. Только он может так обращаться с питомцем. Моцарт чувствует «альфа-самца» и пасует. Со мной, как и с Идой, он ведёт себя жёстко. Попробуй, тронь? Зашипит, зарычит. Пустит в ход свои когти. Если только сам ластится, тогда можно гладить. Что называется, лови момент!

А с Артуром у них панибратство. И сейчас Моцарт пойман в тиски его рук:

- Эй, котейка! Ты что, попутал, да? Берега попутал, а? – играет с ним муж. Так играет, что, кажется, вот-вот лишится руки. Моцарт вцепился ему в указательный палец зубами.

- Артур, отпусти его! – требую я.

- Нет, ну ты глянь! Это ж зверь? Это ж хищник? Ты зверь, да? Ты зверь? – продолжает он тискать кота.

И Моцарту это не нравится. Но он терпит! Кусает и терпит. Не сильно кусает. Ибо знает, что если укусит сильней, например, до крови, то будет наказан и выдворен за пределы «зоны комфорта». А там, за пределами хуже, чем тут. И он терпит нападки Артура. Но и сам не сдаёт!

Подставив руку под голову, я наблюдаю. Да как мне вообще могло прийти в голову нечто подобное? Нет, я верно с ума сошла. Буся не сможет. Да он лучше руку себе отгрызёт, чем будет в кого-то и с кем-то… Воспитан не так! И в чём и права Ида Карловна, так это в том, что он предан. На мой взгляд, не только искусству. И мне.

Наигравшись, наш кот умудряется выскользнуть. Энергия в нём ещё дышит, и он выгибается, громко шипит. А затем, угнездившись меж наших подушек, принимает обычный, возвышенный вид.

- Так, что-то я не допонял, - возвращается Буся к оставленной теме, - Так что значит, «ты соврала»?

- Я? – я пытаюсь уйти от ответа, - Не знаю, о чём ты. Напомни?

- А я напомню тебе, - он ползёт в мою сторону, мечется взглядом, решая, куда укусить.

- Бусь! Не надо! Не надо! Ну, перестань! – поджимаю колени.

Артур принимается грызть мою ляжку. И кто ещё зверь?

- А ну, признавайся, женщина? – закинув мои икры к себе на плечо, он вцепляется взглядом.

- Ты в любом случае вёл себя гадко! – говорю я в своё оправдание.

- Так? Что я делал? – настойчиво требует он.

- Приставал! – отвечаю.

- Ага, - эту версию он принимает, - А как?

- Лез под юбку в машине, на глазах у водителя, - преисполнившись достоинством, я напряжённо дышу.

- Прямо в машине? – таинственно шепчет Артур. И рукой пробирается ниже, к трусам.

- Бусь, ты дурак? Прекрати! Там прокладка, - заслоняю ладонями щель.

Опомнившись, он хмурит брови:

- Вот чёрт!

- А ещё, - понижаю я голос, - От тебя несёт перегаром! Так что с матерью хоть не целуйся.

- Да она свои палки выгуливает, - усмехается он.

Я хочу уточнить, имеет ли он ввиду её ноги? Но Артурчик про лыжные палки! Точнее, про палки для лыжной ходьбы. Ида Карловна тут возомнила себя скандинавкой. И ходит теперь по району. В комбезе и с белым хвостом.

- Ну, отлично. Ты значит, голодный? – я, натужно дыша, поднимаю свой «корпус» с постели.

Артур не пускает:

- Куда ты собралась? Лежи.

- Я пойду, приготовлю чего-нибудь. Хочешь, яичницу? Или, может быть, кашу сварить? Я могу.

Он, уложив меня, хмыкает:

- Знаю, что можешь, - а затем добавляет таинственно, - Я заказал нам творожные сырники. Щас привезут!

- Когда это ты успел? – я трогаю мужнину грудь. В домашних штанах и футболке он такой настоящий, родной.

- Пока ты спала. Опять прозябала в своей мастерской до утра? – грозно хмурится он.

Я поджимаю губу:

- Не до утра, а всего лишь чуть-чуть посидела.

В дверь звонят.

- Это сырники. Щас будет завтрак! – бодрится Артур.

Он спускается вниз. А я продолжаю лежать. Моцарт дремлет у нас в изголовье. И всё-таки, как же я счастлива! Вот только… Надо спросить у Артура. Куда он дел этот букет?