Глава 23

Понедельник я посвящаю уборке. Пока Юрец на работе, навожу порядок на кухне, мою пол, пылесошу. Протираю поверхности. Расчистила место в шкафу для вещей. Разложила всё то, что успела забрать у Липницких.

Брат приносит пакеты с едой. Я сбросила список продуктов.

У него, к сожалению, только диван. Так что спим на одном лежбище. Если придёт Игорёк, ляжет между.

- Буду тебе завтрак готовить, - достаю из пакета десяток яиц.

- Ну, всё, в рай попал! – щурится Юрка.

- И супчик сварю, - вынимаю на свет тушку птицы.

- Я пиццу на вечер возьму? Или китайской еды заказать? – пропускает он мимо ушей мои планы.

- Юр, ну ты что? Я же сделала! Вот, - поднимаю я крышку кастрюли, где уже притомилась остывшая чуть вермишель, вперемешку с кусочками мяса и луком.

- Вау! – глядит внутрь кастрюли, глотает слюну, - Это мне?

- Это нам, - улыбаюсь ему, - И чуть-чуть Моцарту.

Я кладу в миску блюдо, на пробу. Эта морда ещё может не захотеть!

Но Моцарт одобрительно чавкает. Юрка тоже трёт ладони друг о друга.

- Переодевайся, мой руки! И будем ужинать, - говорю.

- Всё, решено! Мы будем жить вместе, - произносит Юрец в коридоре, - А зачем нам ещё кто-то, правда же, Уль?

Слышно, как льётся вода. Моет руки. Сняв свитер, оставшись в майке на голое тело, он садится к столу.

- Джинсы сними, не то заляпаешь, - командую, ставлю тарелку, где горкой наложена вермишель по-флотски. Ну, или что-то, вроде того! Я никогда не умела готовить. Но это «коронное блюдо» не требует навыков. Да и Юрка не особенно привередлив в еде.

В самый разгар ужина в дверь звонят. Мы напрягаемся, перестав жевать, и глядя друг другу в глаза.

- Кто это?

- Фиг его знает, - пожимает плечами мой брат.

- Ты говорил кому-нибудь, что я здесь? – вопрошаю почти шепотом.

- Неа, - мотает он головой.

- Даже родителям?

- Им тем более! – отзывается Юрка.

Я подношу ко рту палец:

- А кто это? Может, твои?

- Наташка? Да вряд ли, - бросает Юрец, - Она без звонка не приходит.

- Давай тогда не будем открывать, - заключаю и вновь возвращаюсь к еде.

В дверь повторно звонят. И уже чуть более настойчиво, кажется!

Да что ж такое? Неужто, Липницкий припёрся? Если так, то он зря тратит время. Меня не пронять!

Решительно я поднимаюсь. Иду в коридор. В мутной линзе глазка вижу… маму. Она тоже смотрит в глазок, отчего её глаз расплывается. Я мечусь назад, к Юрке.

- Там мама, - говорю.

- Чья? – хмурится он.

- Ну, чья ещё? Наша с тобой! – неужели он думает, Ида приехала.

Юрка мечется, взгляд напряжённый:

- Ну, так… Иди, открывай.

Я выдыхаю. Придав лицу выражение спокойной жизнерадостности, открываю замок на двери.

- Мамочка! Ты? – пропускаю мамулю.

Она, принеся с собой свежесть осеннего вечера, ставит на тумбочку сумку.

- Ну, и что ты тут делаешь? – поднимает глаза на меня.

Я помогаю раздеться:

- Да так, забежала в гости.

- Угу, - отзывается мама

Пройдя мимо Юрика, чмокнув его в волосатую щёку, проходит на кухню:

- Бетховен! – кричит.

Я застываю в дверях:

- Это Моцарт, мам.

- Да мне хоть Чайковский! – бросает она, - Ты объясни, что случилось?

- А… что случилось? – смотрю я на Юрку.

Он, тут же придумав легенду, берётся озвучивать:

- Мам… Это… Ида, короче, выгнала Моцарта. Ну, чего-то у них не заладилось. Ну, я предложил Ульке! Не выбрасывать же беднягу на улицу? Говорю – привози. Пусть живёт.

Я киваю:

- Вот именно! Всё так и было.

- Ох, - мама стоит, вздёрнув свитер, поместив ладони на пояс штанов, - Брехундеи вы оба!

- Почему? – опускаю глаза.

Она, сев за мой стул, принимается есть макароны:

- Мне Ида звонила!

У меня внутри всё опускается. Ну, естественно! Как я могла не подумать, что Ида в момент попытается всех известить.

- И… что? – отвечаю несмело.

Мама кладёт ещё одну вилку макарон к себе в рот:

- Ничего! Выслушала целую тираду о том, что ты съехала. Ушла, хлопнув дверью! Бросила её сыночка, и грозилась подать на развод.

- Замечательно, - складываю я руки на груди, - Ну, само собой, я виновата. А кто же ещё?

Мама ест. Юрка смотрит, поджав губы. Мол: «Я тут, если что».

- А что ещё она сказала тебе? – интересуюсь у мамы.

Она хмыкает:

- Сказала, что ты не приходишь домой ночевать, где-то шляешься. Куришь и пьёшь! А ещё настраиваешь её сына против неё же.

- С ума сойти! – прижимаю ладони к щекам, - Ида в своём репертуаре. А она не сказала тебе, почему я ушла?

- Как почему? Потому, что гулящая! – произносит мама голосом Иды, - Я всегда знала, что это случится! Что этот брак с вертихвосткой ни к чему хорошему не приведёт.

- Что, прямо так и сказала? – вылупляю глаза.

Мать кивает.

- А… ты?

Неужели, она промолчала? Снесла. Но ведь это же жуткий поклёп на её неповинное чадо.

- Я послала её, - хмыкает мама.

- Куда? – в один голос вопрошаем мы с Юркой.

- На три буквы! – поднимает глаза от тарелки, - Ой, я всё съела. Не знаю, такая голодная! Нервы, наверное.

- Мам, ты серьёзно? Прям так, на три буквы послала? – не скрываю восторг.

- Да! На три буквы! – кивает мама, отирая рот салфеткой, - На МРТ! Говорю – ты мозги свои престарелые проверь. Небось, уже и не варят.

Я прыскаю со смеху, прячу лицо у Юрца на груди.

- Ну ты даёшь, мама! – восхищённо вздыхает мой братик.

- И не говорите! Сама в шоке, - мама вздыхает, - Только папе ни слова.

- Конечно! – говорим в один голос, - А как ты узнала, что я буду здесь?

- Ну, а где тебе быть? – пожимает плечами, поглядев на нас Юркой, бросает, - Неудачники тянутся друг к другу.

- Это не правда, - спешу опровергнуть, - Мы не неудачники!

Юрка хмыкает. Мама разводит руками:

- Ох, голубцы вы мои, голубцы! Что поделаешь с вами? Мозги же свои не пришьёшь?

Спустя полчаса, сытый Юрка сидит на диване. А мы с мамой – в кухне. У нас разговор.

- Вполне ожидаемо, - делится мама, услышав историю разоблачения Липницкого.

- Что ожидаемо? – хмурюсь в ответ.

- То, что Артур изменял, - непринуждённо бросает.

- Почему? – говорю я с обидой.

- Ой, Ульяшечка, ты моя девочка! – гладит меня по руке, - Неужели ты думала, что такие мужчины, как он, могут быть верными?

- Какие такие? – бурчу.

- Ну, - закатив глаза кверху, мама трясётся, - Возвышенные. Он же того, - крутит она у виска, - Не от мира сего!

- А я что, приземлённая что ли? – мне даже становится как-то обидно. Ещё неизвестно, чьё творчество требует большей отдачи.

- Нет, ты тоже у меня особенная. Но он мужчина, пойми, - мама тяжко вздыхает, - Тут и обычные вон, изменяют. А уж от этого верности требовать… Вон, его папка! Ты ж помнишь, на ком он инфаркт заработал?

Я хмыкаю. Да, уж! Но я всегда думала, что младший Липницкий – другой. Артур всегда сворачивал тему, если я начинала об этом. Если я говорила, что он будет мне изменять, утверждал:

- Я другой! Однолюб. Мне нужна ты одна. Я такую как ты, не найду в целом мире.

- Знаешь, я ведь никогда его не ревновала ни к кому. А тут, какое-то предчувствие. Я её увидела, и сразу поняла! Только себя убеждала в обратном.

- Ну и как она выглядит? – щурится мама, - Небось, блондинка грудастая?

- Не поверишь! – отзываюсь с усмешкой, - Совсем наоборот. Брюнетка, плоскодонка вообще. У меня и то тела больше. Такая прям девочка. Нежная, скромная!

- Вот такие и ловят мужчин на свою срамоту, - утвердительно фыркает мама.

- Мам, - говорю, - А отец изменял?

Мама, помешкав, взрывается смехом:

- Твой папка? Попробовал бы он! Я бы ему изменила, - отсмеявшись, она добавляет, - Такие, как твой отец, налево не ходят.

- Какие такие? – опять хмурюсь я.

- Ну, такие! – пожимает плечами, не в силах выразить словом, - Не по этому делу он. Он же детей хотел! Сразу сказал мне: «Маняша, люблю ни магу!».

Мы смеёмся.

- Он если бы даже налево сходил, то потом бы челом бил всю жизнь, искупая вину, - говорит мама.

И я понимаю, что это действительно так. Другого он сорта. Не низшего, нет. Наивысшего! Просто другого.

- Ну, а вы с ним ребёночка-то не успели зачать? – понижает мать голос.

Я машу головой:

- Не успели.

- Ну, а ты уверена в этом? – всё ещё шепчет она.

- Да, конечно, мам. Только что начали. Так не бывает, чтоб сразу! Сама ж говорила мне, помнишь?

- Да, оно может, и зря, что не бывает, - сокрушается мама, глядя в пространство перед собой, - Сейчас-то тебе ещё тридцать три года. А пока разведётесь, пока отстрадаешь своё и найдёшь кавалера, уже сорок стукнет. А там и рожать поздновато. Останешься ты без детей.

- Нет! Лучше, по-твоему, быть матерью одиночкой? – удивляет меня ход её мыслей.

Моцарт входит на кухню. Передними лапами тянется, зад оттопырил, а хвост задрал вверх.

- Вон, мой ребёнок, - киваю я на кота.

Мама тянется, чтобы погладить.

- Смотри, он с характером! – предупреждаю её.

Однако же Моцарт внезапно даётся коснуться себя. И, присев возле мамы, начинает нализывать лапы.

- Ну, надо же, ма! Он бы вот так никому не позволил. Чтобы прям с первого раза, - поражённая, я продолжаю смотреть, как мать чешет котяру за ушком.

- У нас с ним много общего, да? Бетховен? – продолжает она называть его так, - Мы с ним оба терпеть не можем Иду Карловну!

Мы смеёмся. На кухню заходит Юрец:

- Может, чаю поставить?

- Ой! – мама, вскрикнув, пугает кота, - У меня же пироженки в сумке!

Мы с братом глядим друг на друга. Как в детстве.

«Ну как? Отругала?», - говорит его взгляд.

«Обошлось», - отвечаю глазами.

Мне жалко его и себя. Нас обоих. Таких невезучих! Таких одиноких. Но всё же родных. Почему и меня и его угораздило так полюбить недостойных людей? Он влюбился в Наташку, которой, по сути, плевать на него. Я полюбила Артура, который не видит проблем в совершенной измене. Но у Юрки хотя бы есть сын. У меня… Только кот.

- Эй, полосатый! – тянусь я к нему.

Моцарт, найдя себе место на мягкой сидушке, ложится, пожав длинный хвост.

- Это мой стул вообще-то, - констатирует Юрка.

- Не жадничай! – тыкаю в брата ногой.

Он ловит ступню и щекочет.

- Как дети! – вздыхает мамуля, вернувшись на кухню с пакетом в руке.