Глава 38. Ольга

Кисть в моей руке бегает быстро, знаю, что хочется нарисовать. Использую зелёный и жёлтый, голубой и белый, красный, синий, оранжевый. Все доступные цвета на палитре, чтобы передать то, что в моей голове. Ловлю себя на мысли, что улыбаюсь, погружаясь в знакомые места, и не замечаю, как пролетает время.

Вячеслав обходит нас по кругу, заложив руки за спину, будто заключённый, и окидывает любопытствующим взглядом картины учеников. Около кого-то останавливается и будто ждёт, что будет дальше. Наклоняется к уху, нашёптывая руководство к действию, пока рука плавно летает в воздухе, выписывая зримые лишь ему линии.

Добравшись до меня, кладёт руку на плечо, и я замираю, не ожидая подобной вольности от чужого человека. Только это обыденно для тех, кто собрался здесь за мольбертами. Вячеслав делал так и с другими, но мне казалось, что они куда больше знакомы. Выходит, у него такой стиль общения. Что ж, не суди да не судим будешь.

- Чудесно, - понижает голос до шёпота, чтобы не отвлекать остальных от работы. – Вы отменно чувствуете цвета.

Не знаю, хвалит он меня потому, что я заплатила, или потому что новенькая, и следует поддержать мой боевой дух, дабы пришла и в следующий раз за порцией похвалы. Или же действительно так считает. Вот как узнать?

Шумно вдыхает, будто пытается ощутить аромат луговых трав, что качаются на ветру. Иногда и у меня такое бывает, когда вижу картинку чего-то ароматного, кажется, что вслед за рисунком ощутишь знакомый запах. Только пока мы ещё не научились передавать их на полотнах.

Рука скользит по спине, и мужчина в берете отправляется к следующему ученику, а я продолжаю работу.

Завершается занятие тем, что мы устраиваем презентации собственных картин. По очереди показываем другим свободу, и каждый обсуждает рисунок на предмет точности изображения, качества мазков и выбора цвета. Мальчишка с длинной чёлкой презентует кладбище, уверяя, что при жизни человек не может быть свободным. Только смерть дарует ему это качество, и в глубине души я согласна с его высказыванием.

Очерёдность подбирается ко мне, складываясь из лесных пейзажей, летних лужаек, гор и бескрайнего поля. И когда я поднимаюсь, показываю всем оборот своей картины.

- Белый лист? – озвучивает с сомнением экстравагантная женщина по левую руку от меня, а бабушка привстаёт, поправляет очки и всматривается в пустоту, сдвинув бровки на лбу.

- Но вы рисовали другое, - Вячеслав стоит, широко расставив ноги, в центре зала. Там отличный наблюдательный пункт. Обнял себя одной рукой, второй же упёрся локтем в первую и приложил ладонь к губам.

- Это моя свобода, - настаиваю на авторстве. – Ведь то, что свободно, нельзя заключить ни в какие рамки: будь то лес, озеро или книга, о которой говорил Артур, - смотрю в сторону мужчины в очках, и он согласно кивает. – Свободу нельзя потрогать, оценить, увидеть. Для раба она слишком очевидна, но что касается меня – не хочу ставить границ.

Возможно, со стороны кажется, что я выпендрёжница, решившая привлечь к себе внимание, выделившись личной философией. Но считаю, раз уж пришла сюда, то стоит прислушиваться к педагогу. Не знаю, стало будто легче. Здесь, среди тринадцати незнакомцев, я чувствую себя куда комфортнее, нежели в собственном доме с мужем и дочерью. Порой, чтобы проснуться, нас следует сильно ударить.