Глава 37. Ольга

Улыбчивая девушка лет двадцати пяти сразу берёт в оборот, рассказывает и показывает, что у них тут где, а потом оставляет в комнате с другими людьми, расширив круг и выделив мне отдельное место.

Кручу головой, рассматривая остальных. Тринадцать. Чёртова дюжина, если считать со мной. Может, зря пришла?

- У нас новенькая, - расплывается в улыбке мужчина в берете, входя в помещение и прикрывая дверь. Ему бы шарф, и типичный французский художник, но на нём светло-бежевый свитер с белым кантом у шеи и джинсовая рубашка. Тёмно-синие брюки и чёрные ботинки. Зато улыбка настолько добрая и располагающая, что хочется улыбнуться в ответ. – Вячеслав Борисович, - представляется лично мне, потому что остальные, видимо, тут не в первый раз.

- Ольга, - бросаю взгляд на собравшихся, понимая, что сейчас в центре внимания. Так не люблю это внимание, особенно последнее время.

- Чудесно, - отчего-то заключает мужчина, доставая откуда-то шероховатую бумагу и устанавливая её на мольберт. Такой картон используют для акварели. – Чудесно, - повторяет второй раз, отправляясь в центр сидящих. – Сегодня мы будем рисовать свободу.

Он обводит каждого взглядом улыбающихся внимательных глаз, и я задумчиво моргаю, представляя себе американскую статую. Вот тебе игра в ассоциации. Что приходит на ум сразу после слова. У меня совсем не то, о чём говорит преподаватель.

Немного удивлена, что мы не рисуем натюрморт, пейзаж, или, на худой конец, голых мужчин. Хотя, наверное, это у меня в голове стереотипы из художественных училищ.

Пока Вячеслав расхаживает, заложив руки за спину, настраивая учеников на нужный лад, изучаю собравшихся. Несколько явных студентов, основная масса других годятся мне в дети, и ещё трое, включая меня, за пятьдесят. Одна даже за семьдесят. Бабушка – божий одуванчик с газовой розовой косынкой на шее и таким же цветом губ. Глаза явно подкрашены. Вот, как надо выглядеть в свои годы, а не то, что я: натянула свитер, причесалась и пошла.

Она внимательно слушает и смотрит, будто боится пропустить что-то важное, а я понимаю, что мужчин здесь всего трое. Молодой мальчишка с чёрной чёлкой, которой пытается закрыть как можно больше лица. Мужчина в очках, которые то и дело сползают с носа, и тот, кто говорит о свободе. Наш учитель.

- Прошу, - указывает прямо на меня Вячеслав, а мне стыдно признаться, что последние его слова просто потерялись в потоке моих мыслей. Смущённо улыбаюсь, встречаясь взглядом с экстравагантной женщиной рядом, которая имеет взгляд удава, и Вячеслав отдаёт ответ мальчишке-брюнету.

- Не иметь близких, - говорит словно невпопад, а я совершенно не понимаю, в чём соль. Вячеслав не меняется в лице, даже не стирает улыбку, а даёт слово следующему.

- Лежать в ванной и читать книгу, пока муж занимается двойняшками.

- Как я тебя понимаю, - слышится откуда-то слева. А я нет, потому что пока звучит белибердово.

- Добраться до самой высокой вершины, понимая, что ты смог. Смотреть на раскинувшуюся долину, чувствуя себя песчинкой в мироздании, - очередной ответ.

- Свобода у каждого своя, - будто подводит итог учитель, и я прокручиваю только что прозвучавшие ответы в своей голове, потому что теперь они воспринимаются по-другому. – И я предлагаю сегодня нарисовать именно вашу свободу.

Он подходит к магнитофону и нажимает кнопку. Из динамиков слышится негромкая классическая музыка. Не сильна в узнавании, но, вроде бы, это Вивальди. Времена года.

- Дайте музыке проникнуть в вас, - даёт наставления человек в берете, и я вижу, как остальные закрыли глаза. Все поголовно. Вот это единение. Встречаюсь взглядом с Вячеславом, он ждёт, что я последую за остальными, и я подчиняюсь. В конце концов пришла сюда, чтобы испытать что-то новое, открыться искусству, использовать подарок Тимки по назначению.

- Дышите, - командует он, - представьте свою свободу. Прочертите нужные линии, обрисуйте контуры и позиции предметов, разместите их в плоскости, как того требует воображение.

Наступает тишина, если не считать скрипок, которые рассказывают нам про осень. Тонко и грустно. И так сидим какое-то время, только в моей голове пусто. А когда всё же открываю глаза, рядом стоит улыбающийся Вячеслав, а остальные уже приступили к работе, умело орудуя кистями.

- Покажите мне вашу свободу, Оля, - смягчает имя, и мне стыдно признаться, что я совершенно не представляю, что я должна ему тут сейчас изобразить. – Пусть это будет белый круг среди чёрного поля, - начинает давать подсказки, - или луговые травы, раскачивающиеся на ветру у домика вашей бабушки. Понимаете?

Он берёт кисть в руки, передавая её мне, а потом подвигает ближе краски. Без карандашного эскиза, просто на листе картона я должна нарисовать то, что уже давно не чувствовала. А музыка меж тем играет, пробираясь всё дальше и дальше в душу.

- Творите, - говорит напоследок, оставляя меня наедине с мыслями и страдающей скрипкой, оплакивающей мою жизнь. Хочется реветь, но я среди незнакомцев, которые заняты делом. И даже божий одуванчик, всматривается во что-то на бумаге, задумчиво размышляя то ли над формой и содержанием, то ли над цветами.

Смотрю на белоснежную невинность перед собой, и ровно то же в голове. Ни-че-го.

Что для тебя свобода, Оля? – интересуюсь у самой себя, только не могу ответить.