Глава 1. Мой Альфа, Мой Господин

— Милый, я вернулась! — распахиваю двери библиотеки и замираю с круглыми глазами и открытым ртом.

Мой супруг, мой Нареченный Луной, Альфа Северного Леса и Лорд Ивар Лунный Коготь, сидит в кресле, у которого валяется раскрытая книга обложкой вниз.

Его оседлала младшая чаровница Гриза. Нагая.

Выгибается в спине и сладко с хриплым придыханием стонет в губы Ивара:

— Мой Альфа, Мой Господин…

Руки Ивара сжимают бледную попу до синяков. На низком столике мягким светом разгоняют мрак три красные зачарованные свечи в золотом подсвечнике.

Меня в библиотеку привело волчье чутье, но оно не уловило за яркими всплесками радости и восторга от предстоящей встречи с мужем, ничего подозрительного. Человеческие эмоции часто берут надо мной вверх, и мой зверь в них растворяется. Пару секунд назад моя вторая ипостась купалась в волнении, а сейчас тонет в ужасе и отчаянии.

— Ой, — Гриза смотрит на меня испуганными зелеными глазами, отстранившись от рыкнувшего Ивара, и с наигранным смущением прикрывает грудь ладонями, тряхнув копной черных волос.

— Ты разве сегодня должна была вернуться? — Ивар переводит на меня затуманенный удовольствием взгляд и вскидывает бровь. — Не завтра?

Гриза сползает с колен Ивара на ковер, прикрывается мятым платьем и закусывает губы.

— Ивар… — выдыхаю я и пячусь на негнущихся ногах. — Милостивая Луна… Ивар… Что ты наделал?

Сердце идет черными трещинами от его недовольного взгляда холодных голубых глаз. И в них нет того волчьего сияния, которое согревало меня и завораживало. На меня сейчас смотрит рассерженный человек. Гриза поднимает на Ивара томный и хитрый взор. Он встает, застегивает пуговицы штанов, бессовестно вглядываясь в мои глаза, что застилают слезы.

— Ну, с возвращением домой, милая женушка, — разводит руки в стороны и скалится в белоснежной улыбке. — И ты мне ответишь на вопрос? Ты разве не завтра должна была вернуться?

Голос его вибрирует гневом, но не волчьим. Я почти не чувствую зверя Ивара, будто он заснул в его груди.

— Илина, — цедит сквозь зубы и делает шаг ко мне. — Ты язык проглотила?

— Да, завтра…

Медленно отступаю, ног почти не чувствую и пребываю в шоке от увиденного. Меня будто огрели тупой стороной топора и размозжили череп.

— Как ты мог?

Я понимаю, что глупо и бессмысленно сейчас задавать вопросы, но слова сами слетают с моих губ. Чувствую, как по щекам скатываются слезы, что плавят кожу тонкими ожогами.

— Вот правду говорят, что не надо никогда никуда торопиться, — подает голос Гриза.

Ивар оглядывается, и она тупит глазки в пол:

— Прости, мой Альфа.

— Мой Альфа? — едва слышно повторяю я и еще один шаг назад.

И вот тут глаза Ивара вспыхивают волчьим огнем:

— Не глупи, Илина.

И зверь в нем тоже разъярен, но не тем, что произошло несколько минут назад, а моим желанием сбежать.

— Я тебе в любом случае верну, — с ленцой пожимает плечами.

Я срываюсь с места.

— Все-таки побежала, — Гриза вздыхает мне вслед. — Она тебя совсем не уважает.

Ноги путаются в подоле платья и жарко в тяжелой шерстяной накидке с меховой оторочкой. Я сбрасываю ее с плеч, бегу вниз по каменной лестнице, захлебываясь в слезах. На последней ступени спотыкаюсь о свои же ноги и чуть не падаю. Оглядываюсь, привалившись к холодной стене плечом. У начала лестницы стоит Ивар, скрестив руки на своей крепкой и широкой груди.

— Ну и куда ты?

— В храм Матери Луны, — шепчу я. — Никто подобного не потерпит, Ивар…

— Согласен.

— Ты дал клятву, — цежу сквозь зубы и меня трясет теперь в ознобе.

— А напомни-ка мне, как она звучала? — вопросительно приподнимает бровь. — Или ты сейчас не в состоянии?

— Мерзавец.

— А вот совсем недавно был любимым, — спускается на одну ступень. — Твое последнее письмо было трогательным и наивным, но тебе все же стоило написать мне не о том, как ты скучаешь и жаждешь встречи и моих объятий, а о том, что вернешься сегодня. Илина, ты же знаешь, что я подобных сюрпризов не люблю. Я ждал тебя завтра утром.

А я хотела его порадовать, ведь в ответном письме он тоже писал о тоске по ночам, и все это было ложью.

— Ты предал меня, запятнал Священную Лунную Связь, Ивар… — сглатываю кислую слюну отвращения. — Что ты за подлец такой?!

— Я буду сегодня снисходителен и благосклонен к тебе, моя милая, и проигнорирую твои оскорбления в мою сторону, — спускается еще на пару ступеней и закатывает рукава шелковой сорочки, оголяя мускулистые предплечья. — Все-таки такое потрясение для юной особы.

— Это конец, Ивар…

— Думаешь? — скалится в улыбке. — Я бы хотел с тобой согласиться, но зверь мой с этим не согласен. Ты его девочка и принадлежишь ему.

Я не замечаю, как между нами остается всего несколько ступеней, околдованная волчьим взглядом, но выныриваю из молчания и вновь бегу.

— Вот надо было тебе именно ее выбрать! — в ярости рычит Ивар.

Скидываю мягкие короткие сапожки из оленьей кожи, выхватываю шпильку из волос и отбрасываю ее в сторону. Сердце переворачивается колючим ежом в груди, иглы которого рвут легкие и желудок. В крови обиды, страха и презрения из тени человека выходит волчица.

— Сколько ненужного драматизма, Илина! — стены вибрируют от высокомерного голоса Ивара.

Бежать. Бежать без оглядки в Храм Полнолуния к жрецам, которые скрепили нашу связь тихими клятвами в полнолуние.

Глава 2. Миледи, не сопротивляйтесь

Бегу среди зловещих теней, голых деревьев и мрачных елей, проваливаюсь лапами в сугробы. Ветер треплет густую шерсть, выдыхает в морду колючие снежинки, которые липнут к носу и тают. Убывающий месяц равнодушен.

Доносится вой Ивара, который приказывает своим прихвостням нагнать меня и вернуть. Добавляет, чтобы были со мной уважительны, аккуратны и были готовы к тому, что я буду сопротивляться. Конечно, это издевка. Для меня. Я обескуражена. Вот только вчера читала строчки, в которых Ивар писал об одиночестве, а сегодня в ужасе бегу от него. Я ничего не понимаю и понимать не хочу.

Быстрые тени нагоняют меня. Я слышу глухой предостерегающий рык, хруст снега и задыхаюсь от паники. Жаль, я не птица и не могу взмыть в звездное небо.

— Миледи, — раздается рык справа. — Будьте благоразумны.

— Оставьте меня! Я не вернусь!

— Увы, но мы подчиняемся только Альфе.

В волчьей груди вспыхивает черный гнев, и его может испытывать только обиженный человек. Хруст костей, треск связок, и я падаю в обжигающий снег нагой и беспомощной девицей, на которую накидывают одеяло. Я брыкаюсь, вырываюсь, кричу, но мохнатые, когтистые и мускулистые лапы, беспардонно укутывают меня, подхватывает и перекидывают через плечо.

— Миледи, не сопротивляйтесь.

— Пустите меня!

Крик паром вылетает из моего рта и разносится визгливым эхом по лесу. Человеческая ярость давит волчицу и играет против меня. Мохнатая верзила скачками несется через лес, голые пятки мерзнут, носоглотку дерет морозный хвойный воздух и вонь шерсти.

— Вы не имеете никакого права так со мной обращаться!

— Это приказ Альфы.

Голова болтается, кровь стучит в висках, оглушая меня ударами молота. На несколько секунд возвращаюсь в волчью шкуру, но тут же сбрасываю шерсть, захлебываясь в слезах и криках. Мне не отбиться.

Я затихаю когда, мы оказываемся за стенами замка. Силы иссякли. И я теперь лишь всхлипываю, прикрыв ресницы, на которых застыли льдинками слезы.

— Альфа, — меня усаживают за стол в столовой, что утопает в полумраке.

В камине уютно потрескивает огонь, а Ивар на другом конце массивного дубового стола делает глоток вина из серебряного кубка, пристально вглядываясь в мое лицо.

— Свободны.

Когда мы остаемся наедине, я кутаюсь в одеяло и поджимаю замерзшие пальцы на ногах.

— И снова здравствуй, Илина, — отставляет кубок и откидывается назад. — Где покорность твоему Альфе и супругу?

— Об этом узнают… — сипло шепчу я и утираю слезы тыльной стороной ладони. — Я обещала любить и уважать достойного мужа.

— Ты все усложняешь.

— Я? Да как ты смеешь еще и меня обвинять? — в бессилии поскрипываю зубами.

— Ты должна была вернуться завтра, — зло повторяет Ивар. — Завтра, Илина.

— Чтобы я не застала тебя с другой?

— Умная девочка, — ухмыляется и приглаживает волосы. Вздыхает, прикрывает глаза. Несколько секунд молчит и вновь смотрит на меня, — но давай я тебе всё равно объясню, что ты и так должна понимать. Во мне есть зверь и мужчина. И как мужчина, я тебя не выбирал, Илина, а зверь привязан к твоей волчице волей высшей силы.

— Ты меня не любишь… — шепчу я.

— Но и зверю неведома та любовь, о которой ты говоришь, — Ивар вздыхает. — Он хочет быть рядом, получить потомство, вместе разорвать на части оленя и вкусить крови. Он довольно примитивный, а воздыхания и более высокие стремления — это уже человек. Ты же сама оборотень, Илина. Почему глаза у тебя такие удивленные?

— Я не такая, как ты…

— Волчица у тебя слабая и пребывает под гнетом человеческого эго, — Ивар недобро щурится. — И отчасти в этом виновата наша связь, в которую вплелась твоя влюбленность. Она вас склеила, вы проросли друг в друга. Плохо для тебя, но хорошо для меня. Верно, моя сладкая девочка?

— Не смей меня так называть.

— Тебе же нравится, когда я тебя так называю, — обнажает зубы в оскале.

— Какой же ты урод! — срываюсь на крик.

— Прости, моя милая, но я вынужден быть таким, — в его голубых глазах пробегает тень. — Ты принадлежишь зверю, Илина. И именно о нем шла речь в моей клятве, дорогая, когда я говорил о верности, заботе и о том, что буду рядом. Ты ее приняла?

У меня руки дрожат, а обрывки мыслей никак не хотят соединиться в единое полотно. Клятва у Ивара была витиеватой, красивой и…

“Мой зверь будет всегда с тобой, Илина. Ты его судьба, его нареченная, его пара.”

— Ты приняла мою клятву? — тихо и с угрозой повторяет Ивар.

Конечно, я ее приняла, потому что не подозревала, что каждое слово у моего будущего мужа выверено и продумано. И речи о любви не было в его клятве. К подбородку катится слеза.

— И ему сейчас очень не нравится, что ты так горько плачешь, — недовольно цыкает Ивар, постукивая пальцами по подлокотнику. — И угадай, какое у него решение?

— Я не знаю, — закрываю глаза.

— Облизать твою симпатичную мордашку, будто это поможет, — разочарованно усмехается и встает. — Как ты считаешь, это поможет?

— Ты издеваешься? — поднимаю глаза и ежусь под холодным взглядом.

— И ведь я тоже считаю, что это полный бред, — с улыбкой вытягивает из кармана штанов прозрачный кристалл на черном шнурке. — Но у человека всегда есть решение в любой ситуации. Почти в любой.

Глава 3. Ничего этого не было

— Что это? — шепчу я, когда Ивар делает шаг ко мне.

И взгляд у него не хищника, а охотника. Спокойного, хладнокровного и знающего все слабости своей жертвы.

— Ты не мой муж… — медленно встаю, кутаюсь в одеяло.

— Ох, Илина, глупая ты моя девочка, — мягко улыбается. — Вот такой я, когда не удовлетворяю порывы своего зверя. Мне и ему сложно, и так было всегда. Понимаешь? Сильный зверь — это и награда, и наказание, и если с ним не совладать, то рванет он в лес. Я повторюсь, он примитивный, и будь мы в диком и темном прошлом, то я бы подчинялся ему, ведь выживание зависело от грубой силы, но сейчас мир другой, оборотни другие, и все зависит от человека.

— Не подходи…

— А человек я сложный, — хмыкает и небрежно помахивает кристаллом, — но я все же понимаю потребности своего зверя. Он хочет быть рядом…

— Ты мне изменил…

— Не зверь, — скалится в улыбке. — У него совершенно нет интереса к Гризе. Да и к любой другой женщине.

— Я не понимаю…

— Но если только он будет получать от жизни удовольствие и комфорт, а человек идти у него на поводу, — еще пара шагов, — то что в итоге? Я не испытываю к тебе отвращения или презрения, Илина, но на твоем месте могла быть любая другая, если бы Мать Луна так решила.

Я задыхаюсь, меня трясет. Зверь во мне злится, потому что не понимает чувства отчаяния, которое заполняет мое сердце. Для моей волчицы происходит что-то пугающее, опасное, ведь мне больно и трудно дышать. Она в замешательстве. Источник беды — Ивар, но и от него же она ждет защиты, которую яростно отрицаю я.

— Мы живем в вечной борьбе.

И мы опять принимаем решение бежать. Нет, его принимаю я, потому что сейчас волчьи разборки с клыками и когтями мне никак не помогут. Ну, покусаю я в гневе Ивара, устрою трепку, оставлю раны, а после что? Я вновь вернусь к его измене и разбитому сердцу.

В мгновение ока оказывается за моей спиной, рывком за запястье разворачивает к себе лицом и грубо впечатывает в стену.

— Я же тебе сказал, некуда бежать.

— Пусти.

— Ты не видела меня с Гризой, — цедит сквозь зубы, вглядываясь в глаза, и прижимает к моему виску, что обжигает льдом.

К горлу подкатывает тошнота, голову стискивает тугой и острый обруч. Взгляд мутнеет, и я вижу только губы Ивара, который шепчет.

— Ничего этого не было.

Слабо дергаюсь, издаю какой-то свистящий звук. Мозг в черепной коробке будто расслаивается, а кристал вытягивает из него тонкие нити и едва заметно вибрирует. На несколько секунд я теряюсь в темноте. Головная боль отступает, и я слышу шепот Ивара:

— Ты поднялась в библиотеку, открыла двери и увидела меня, читающего в одиночестве.

Его слова яркими и детальными образами проникают в мою голову. Он отвлекается от чтения, удивленно приподнимает бровь и встает. Откладывает книгу, и с восторгом бросаюсь в его теплые объятия. Он целует меня, не верит, что я приехала раньше и прижимается к моей щеке своей. От него едва уловимо пахнет можжевельником, корой дуба и немного горькой рябиной. Его губы касаются моей шеи, ныряет рукой под накидку, но я отстраняюсь и шепчу, что мне надо привести себя в порядок.

— Ты прям не волчица, а русалка, — вздрагиваю от тихого голоса Ивара, который сидит на бортике ванной. Щурит глаза, что сияют в полумраке голубыми огоньками. — Ты, что, заснула?

— Похоже на то, — сажусь и откидываю влажные волосы за плечи. — Видимо, дорога вымотала.

— Жрицы загоняли мою сладкую девочку? — касается моей щеки.

— Поэтому я от них сбежала, как только смогла, — смеюсь и прижимаюсь щекой к теплой ладони Ивара. Как же я скучала по нему. Поднимаю взгляд. — Отдала все почести, покорно выпила и все съела, что они мне готовили… Сырая молотая печень еще ладно, но барсучий жир с брусникой по утрам, а затем часовые молитвы… — морщу нос, — отвратительно, Ивар. Это было очень тяжелая неделя.

— И для меня, Или, — мягко улыбается. — Минуты считал…

Поддаюсь в его сторону, встаю на колени и обвиваю его шею. Часть воды выплескивается на пол, а рубашка Ивара промокает от моих объятий:

— Я была очень послушной и старательной, — выдыхаю в его губы. — Жрицы благословили меня, Ивар…

— Если так, — он улыбается еще шире, — то…

Он недоговаривает и въедается в губы. Решительно встает, подхватив меня на руки, и вглядывается в глаза:

— Благословили на мальчика или девочку?

— Это известно только Матери Луне.

На пол падают капли воды, оставляя влажные темные кляксы на камне. За стенами замка воет ветер, бьется в узкое витражное окно у потолка и будто хочет что-то мне сказать и предостеречь. По ногам от ступней до колен ползет холодок, и я вздрагиваю.

— Замерзла? — шепчет Ивар и скользит взглядом по лицу.

— Да.

— Я тебя согрею.

Решительно выходит в спальню и кидает меня на шелковые простыни. Во взгляде Ивара пробегает быстрая темная тень, которая меня настораживает. Что это было? Это не нежность, не возбуждение, не нетерпение… Его глаза вновь вспыхивают огоньками и согревают меня. Краснею, когда Ивар расстегивает рубашку и оголяет мускулистый торс. Окна поскрипывают под новым порывом ветра.

Через несколько секунд я задыхаюсь под объятиями Ивара. Под густым желанием забыться в его сильных руках, проскальзывает искра страха, но жадный глубокий поцелуй прогоняет ее. Утробный рык Ивара отзывается в моей груди трепетом и мягкой вибрацией, и отдаюсь ему в его власть с наивным доверием.

Тяжело дышу, а Ивар оборачивается в белого волка, который прижимается ко мне пушистым боком, бьет пару раз по матрасу и кладет морду на грудь. Облизывается и тяжело вздыхает, прикрывая глаза. В такие минуты я пугаюсь, потому что почти не чувствую в волчьей груди человека.

— Я рядом, — ворчит Ивар. — Рядом.

— Однажды ты так в лес убежишь, — пропускаю густую шерсть на холке, прикрыв веки.

— Если только с тобой.

*** Ивар Лунный Коготь и Илина

Глава 4. Кристалл Забвения

— Я удивлена, — Гриза тихой тенью просачивается в кабинет и цепко наблюдает, как я прячу Кристалл Забвения в каменную резную шкатулку. — Я только слышала о таких камнях, но…

Поднимаю взгляд. Ее любопытство в любой другой ситуации меня умилило, но не сейчас.

— Откуда он у тебя?

Молча подхватываю бумажный нож, делаю надрез на ладони, и Гриза ежится. Кровь растекается по витеватому узору, впитывается в черный камень и раздается щелчок.

— И сработал камушек? — Гриза кусает губы и неловко улыбается. — Не злись. Это профессиональный интерес. Он, наверное, стоит целое состояние. И подобные артефакты выходят из-под рук опытных и одаренных чародеев.

— Да, темных чародеев, — недобро щурюсь. — Милая, вопросы сейчас лишние. Я был неосторожен.

Зверь во мне рвется в спальню. Ему было мало задремать в объятиях спящей Илины. Он требует ночь, потому что соскучился, а я тут со своими камушками вожусь и беседы веду с ведьмой, от которой воняет мерзкими духами.

— Зверь лютует? — Гриза всматривается в мои глаза. — Ну и жуткий ты сейчас.

И голос ему не нравится. Вот воркование Илины он бы слушал часами, а от этой гадины уши вянут.

— Неужели у меня нет шанса с ним подружиться?

— А ты как думаешь? — хрипло отвечаю я. — Если я с ним не дружу, то ты сможешь?

— Хорошо, — она ласково улыбается, — а если не подружиться, а очаровать?

Я знаю, на что она намекает. И это уже не первый раз. Я не такой уж особенный в своей проблеме и не одному мне приходится жить со строптивым зверем. Кто-то пьет настойки, вторые вешают на шею амулеты, третьи вдыхают пары особой смеси.

— Я Альфа, Гриза, — поскрипываю зубами, — не пристало мне подобным заниматься. Одурманенный зверь — слабый зверь. И больше об этом не говори, Гриза.

Прячет руки за спину, опускает взгляд в пол и шепчет:

— Прости, — через секунду поднимает робкий взор, — я могу загладить свою вину, мой Альфа?

— Не сейчас, — глухо клокочу я и опираюсь о край стола ладонями. — Ты не видишь?

Суставы пальцев похрустывают, покрываются шерстью и ногти вытягиваются в острые когти.

— Уходи, Гриза, и без резких движений, — позвонки тихо щелкают под рубашкой. — Эта ночь его.

— Слушаюсь, Альфа, — побледневшая Гриза отступает к двери, потупив взгляд.

Я чувствую ее страх перед зверем, и его глухим рыком. Тут и оборотнем не надо быть, чтобы понять, что мое животное начало в ярости и не потерпит пререканий от тупой девки. Гриза бесшумно прикрывает за собой тяжелую дубовую дверь, и я опускаюсь в кресло.

Закрываю глаза, делаю медленный выдох и сижу в тишине несколько минут. Волк ворчит, кружит в темноте моего сознания и огрызается. Он чует опасность, но не умеет в причинно-следственные связи. Это я понимаю, что происходит и почему, а он нет. Илина пыталась бежать, хотела от него отказаться и бросить.

— Я ее вернул, — шепчу в тишине, — она в безопасности. Она рядом, черт тебя дери. Она спела тебе колыбельную, урод ты мохнатый, в нос поцеловала, за уши потискала и щеки почесала. Имей совесть.

Медленно подчиняю разгневанного зверя своей воле, направив мысли к спящей Илине. Вот она. Она в замке, целая, невридимая и умиротворенная. Нет в ее снах тревоги, подозрений, обиды и злости. Никуда она не убежит.

Когда вторая часть меня утихает, я через толстые каменные стены призываю того, кто спит в одной из дальних комнат в правом крыле над темницей. Безымянный и нелюдимый слуга, который никогда не задает вопросов и скрывает ответы. Он рожден для приказов, о которых никто и никогда кроме него не узнает.

— Господин, — заходит в кабинет бесшумным и мягким шагом.

Простая льняная накидка с капюшоном, который скрывает его лицо.

— Пришло время вернуть эту вещицу, — придвигаю черную шкатулку к краю стола.

— Убедись, что кристалл будет уничтожен Мариусом. И мне не стоит говорить, что тебя никто не должен заметить?

— Нет, — голос у моего верного пса хриплый и тихий. — Буду тенью.

Подходит к столу, подхватывает шкатулку и прячет ее в складках накидки. Медлит, и раздраженно спрашиваю:

— Что?

— Вам потребуется второй кристалл?

— А он у него, думаешь, будет? — невесело хмыкаю я. — Такие побрякушки годами заговаривают.

Сила Кристалла Забвения в силах стереть все воспоминания и личность жертвы при желании, а я его потратил на то, чтобы убрать из головы своей истеричной жены лишь тонкую нить из ее памяти.

— Я все равно уточню.

— Уточни, — устало пожимаю плечами. — А теперь иди.

— Рад служить, Альфа, — прикрывает за собой дверь.

Жуткий тип, и в своей одержимой верности он меня пугает. Даже если я окажусь на дне, он последует за мной, и я всегда буду Его Господином. При любых обстоятельствах.

Зверь улавливает в ночной тишине, как Илина со вздохом переворачивается на другой бок, и вновь к ней рвется, потому что его волчице на огромной кровати одиноко.

— Да чтоб тебя…

Только я нашел к нему подход, как все рушится. И сам же виноват, ведь какие письма писал про тоску и одиночество: они спровоцировали Илину примчаться ко мне поскорее. Сюрпризы она, видишь ли, любит устраивать, а я всего лишь позволил себе побыть мужчиной, которому вся эта лунная магия осточертела.

— Ивар... — шепчет сквозь сон Илина. — Что ты наделал...

***

Младшая чародейка Гриза, шкатулка и Кристал Забвения

Глава 5. Зверь тебя не отпустит

Просыпаюсь, с сонным мычанием подкатываюсь к Ивару, а его нет, поэтому чуть не падаю с кровати. Сажусь, прижав к груди одеяло.

— Госпожа, — у окна стоит Лида и мило улыбается, — доброе утро.

Это моя служанка, которую ко мне приставил Ивар. Тихая и скромная девушка, с которой я никак не могу подружиться. Упорно называет меня госпожой, не идет на близкий контакт и всегда избегает разговоров. Страха передо мной в ее душе нет, и я ей нравлюсь, но в ней сильна установка, что она должна мне подчиняться, а не быть подругой, потому что так будет неправильно.

— Доброе, — вздыхаю я.

Наливает из кувшина в чашу воды:

— Как вы спали?

— Хорошо.

— Ночью разбушевалась вьюга, — подносит чашу ко мне, — а сейчас так солнечно и тихо. После завтрака можно выйти на прогулку.

Умываюсь, и через минуту Лида завязывает на мне тонкий хлопковый подъюбник. Я опять вздыхаю.

— Что-то не так, Госпожа? — Лида подхватывает с кушетки у кровати платье из нежно-голубого атласа.

— Твоя госпожа не любит столько лишней одежды, — слабо улыбаюсь.

Я из семьи главы небольшой общины у западной границы Северных Лесов, и меня не воспитывали, как будущую леди, которую будут наряжать в красивые тряпки и чулки. Я носила простые рубахи и незамысловатые платья, которые можно было быстро снять при обращении. Никаких лишних шнурков, подвязок или корсетов. Снял и побежал на четырех лапах.

— Зато красиво, — Лида умело затягивает шнурки на спине.

И никто мне не прислуживал, и волосы не укладывал. В первое время для меня это все было удивительно и в новинку, а сейчас все перешло в утреннюю рутину.

— Все, — Лида отступает и оценивающе оглядывает меня. — Вы прям куколка.

— Спасибо.

Подхватываю юбку и торопливо выхожу из спальни. Я хочу увидеть Ивара, поздороваться с ним и потребовать утренний поцелуй перед завтраком. Это мое право, как его жены. И он, наверное, как обычно, в своем кабинете.

Останавливаюсь перед дверью. Меня неожиданно кусает нелогичный страх, что он может быть не один. Раньше я просто врывалась, а сейчас хочу постучать или даже уйти.

— Ивар… — подаю я голос, — ты там?

— Да, — следует ответ.

Медлю, но все же вхожу. Сидит за столом и поднимает от бумаг взгляд:

— Доброе утро.

— Доброе, — непонятный испуг меня отпускает и шагаю к столу. — Я проснулась, а тебя рядом нет.

— Я рано встал. На рассвете.

Хочу плюхнуться к нему на колени, обнять, но он что-то очень серьезный, и вряд ли он оценит мою непосредственность и наглость. Поэтому я обхожу огромный стол, грациозно подпрыгиваю, опершись ладонями о столешницу, и сажусь на ее край.

— Это так странно, Ивар, — смотрю в его голубые глаза. — Я в тебе сейчас почти не чую волка, а вот ночью только он и был. Это настораживает.

— Ему вся эта ерунда, — он взглядом указывает письма и документы и смотрит на меня, — совершенно не волнует, Или. Мне сейчас важна концентрация, а если ее не будет, то все мысли будут заняты побегушками по сугробам и охотой.

— Звучит не так уж плохо, — смеюсь я.

Замолкаю под пристальным взглядом Ивара. Кусаю губы и вздыхаю:

— Прости. Ты тут важными делами занимаешься, а я… — опускаю взор и через секунду вновь смотрю в его лицо, — но я люблю помечтать о том, как бы мы с тобой жили, если бы ты не был Альфой.

— А я вот о таком не думаю.

— И зря, — слабо улыбаюсь. — У нас бы был маленький домик в глуши. Конечно, у нас бы не было право на крупную и редкую дичь, но ты приносил диких кроликов…

— Или полевок, — Ивар усмехается.

— А что? Полевки тоже вкусные, — цокаю я. — И чтобы тебя порадовать, как изысканного гурмана, я бы готовила из них тебе ужин.

— Серьезно? Что там готовить? — Ивар насмешливо вскидывает бровь. — Это же мыши.

— А ты, — закусываю губы и тихо продолжаю, — в благодарность дарил бы мне милые безделушки. Не золото с драгоценностями, а, например бусики из дерева, зубов и красивых камушков, которые бы нашел в ручье. И я бы была им очень рада, потому что их бы сотворил не ювелир, а ты.

— Это намек на то, что тебе не нравятся мои подарки?

— Нет! — охаю я. — Я говорю, что простая жизнь тоже может быть красивой и уютной, — наклоняюсь к Ивару и хитро добавляю, — и вкусной.

— Насчет последнего очень сомневаюсь, — щурится.

— Спорим?

— Что?

— Я тебе сегодня на ужин полевок приготовлю, — я тоже щурюсь в ответ. — Лучших полевок в твоей жизни, Альфа. И если я тебя удивлю, то будешь мне должен бусики, которые ты сотворишь своими руками.

— Ты шутишь? — вижу в его глазах недоумение. — Илина, тебе нечем заняться?

— Да, — киваю я, не обрывая зрительного контакта. — И кто-то тут отказывается от вызова?

— Ладно, отдай приказ, чтобы тебе полевок наловили, — Ивар поглаживает кадык, снисходительно поглядывая на меня.

Раздается стук и голос младшей Чаровницы:

— Господин, вы готовы отправить письма?

Ивар напрягается, в глазах пробегает темная тень и глухо отвечает:

— Нет.

Оборачиваюсь через плечо. В кабинет заглядывает Гриза и замирает.

— Доброе утро, миледи.

— Я отвлекла его от писем, — улыбаюсь и чувствую себя почему-то очень неловко.

— Иди, Гриза. Письма будут готовы позже, — голос у Ивара сухой. — Я тебя вызову.

Закрывает дверь, и я хмурюсь. Ничего особенного не произошло. Одной из обязанностей Гризы — отправлять письма через зачарованную доску, которая меня в первый раз очень удивила: кладешь письмо на гладкий отшлифованный камень, зачитываешь какую-то белиберду, и строчки пропадают, а через несколько секунд проявляются на бумаге адресата, у которого есть свой постамент для корреспонденции.

Так, о чем это я? Кажется, я перескочила с какой-то важной мысли на письма.

— Или, — меня вырывает из задумчивости голос Ивара.

— Да?

— Что тебе сегодня снилось? — внимательно вглядывается в глаза. — Ты во сне говорила?

— Я не помню, — пожимаю плечами. — А что я говорила?

— Я не разобрал, поэтому и спрашиваю.

Задумываюсь, пытаясь отыскать в себе обрывки сновидений, но вижу лишь размытые пятна. Тревожные пятна, в которых ничего не разобрать и можно лишь прочувствовать страх.

— Или, — Ивар накрывает мою ладонь своей и всматривается в глаза, — наверное, это был кошмар.

Ежусь от его прикосновения и спрыгиваю со стола:

— Наверное…

Рывком за запястье привлекает к себе. Я теряю равновесие и падаю на его колени. Удивленно охаю, и Ивар въедается в мои губы и душит в объятиях. От грубого и внезапного поцелуя я на секунду теряюсь и упираюсь ладонями в мускулистую грудь, будто хочу вырваться.

— Моя девочка, — глаза Ивара вспыхивают огоньками волчьего огня.

— Твоя, — завороженно и едва слышно отзываюсь я под волной слабости и нежности.

— И так будет всегда, Илина, — шепчет в губы. — Зверь тебя не отпустит.

Хочет поцеловать, но вновь раздается стук. Глаза Ивара разгораются яростью, а лицо искажется гневом.

— Милорд, — мужской голос вибрирует беспокойством. — Прибыл ваш брат Маркиз Вестар.

Глава 6. Пошла прочь!

— Брат мой! — Вестар раскрывает руки и скалится в улыбке. — У тебя все такая же недовольная рожа! Ничего не изменилось!

Вестар похож на Ивара. Черты лица чуть мягче и хитрее, если можно так выразиться. Волосы на тон светлее, глаза не голубые, а ближе к серой стали, и одевается он вычурно. Сейчас на нем белая шуба с объемным воротником, а под ней жилетка, вышитая золотом.

— Илина, — переводит на меня взгляд и понижает голос, — светлая моя душа, дай я тебя обниму.

Не успеваю даже вякнуть, как он сгребает меня в охапку. Мой нос утыкается в мягкий и шелковистый мех, который пахнет немного серебристым мхом и терпкой влажной листвой.

— Что же ты такая бледная? — обхватывает лицо теплыми руками, вглядывается в глаза. — Муж обижает?

— Нет.

— Зачем ты тут? — подает голос Ивар, и его слова вибрирую раздражением.

Вестар кидает на него беглый взгляд, отступает и вальяжно садится на софу, широко расставив ноги.

— А тебя обнимать не буду, — цыкает и окидывает презрительным взглядом Ивара. — Не так встречают брата.

— Я повторю вопрос для особо одаренных, — рычит он в ответ, и оглядываюсь.

— Ивар… — улыбаюсь. — Он же твой брат…

Я без понятия, почему между ними есть напряжение. Все считают, что проблема в том, что Вестар недоволен, что не он Альфа Северных Лесов, а Ивара раздражает полное неуважение к его статусу со стороны брата.

— Я тебя не ждал, — Ивар садится в кресло, а я встаю позади него, неосознанно скрываясь в тени его власти.

— Я ненадолго, — Вестар откидывается на спинку софы. — Приехал повидаться с тобой, с твоей замечательной женой и в надежде услышать хорошую новость, — поднимает взгляд на меня, — что вас будет скоро трое.

— Жрицы благословили меня, — краснею под его пристальным взглядом и опускаю взор.

— На девочку или на мальчика?

— Это известно лишь Матери Луне.

— Как обычно, — Вестар смеется, — но мало получить благословение, да? Для результата надо усердно работать. Вы уже начали?

Поднимаю взгляд. Уши горят от стыда и смущения, а Вестар в ожидании ответа приподнимает бровь.

— Я тебя смутил, да? — через несколько секунд молчания спрашивает он и обнажает зубы в улыбке. — Прости. Я не слежу за языком. Говорю обычно то, что сразу приходит на ум. Я за это не раз получал по носу.

— И сейчас получишь, — шипит Ивар.

— В знак примирения приглашаю на охоту, — Вестар приглаживает волосы.

— Откажусь, — клокочет Ивар, — но моей жене срочно нужны полевки. Вот и займись ими.

— А зачем они тебе, душа моя? — Веста без тени обиды или злости вновь смотрит на меня.

— Для ужина, — шепчу я. — У нас с Иваром спор… Он не верит, что из мышей можно приготовить изысканный ужин. Я намерена его переубедить.

— Это так мило, — Вестар клонит голову набок. — И сколько их тебе надо? Как минимум ведро, чтобы твой прожорливый муж наелся?

— Ты серьезно пойдешь ловить полевок? — Ивар напряженно выдыхает.

— Ну, если ты не в состоянии за мышами гоняться, то, так уж и быть, я возьму это на себя, — Вестар смотрит на него и ехидно посмеивается.

— Я сейчас не в состоянии терпеть твое присутствие, — Ивар встает.

— А что так? — изгибает бровь.

— Проваливай.

— Нет, так не пойдет, — Вестар закидывает ногу на ногу. — Я нагло и беспардонно требую чашку согревающего красного чая, братец, и кусок вяленого мяса. Или наш Альфа не соблюдает обычаи и традиции? М?

Если порог твоего дома переступил кто-то морозным зимним днем или ночью, то хозяин обязан согреть гостя чашкой чая и скромным угощением, чтобы у него были силы идти дальше. Конечно, Вестар не выглядит замерзшим, голодным и уставшим, но Ивар не имеет отказать в его праве на гостеприимство. Раньше это было вопросом выживания, и его уважают даже сейчас.

— Будет тебе чай и мясо, а после катись отсюда туда, откуда явился, — Ивар наклоняется к столику, подхватывает с него колокольчик.

Вызывает дает распоряжение принести гостю чай и мяса. Негодует в нем человек, а зверь пока просто насторожен. Если будет открытый конфликт, то он покажет зубы и когти, но сейчас воздух пропитан лишь презрением.

— Это обязанность хозяина дома вынести чай и мясо, — Вестар ухмыляется.

— Я не буду тебе прислуживать, — Ивар цедит каждое слово сквозь зубы.

— Я бы могла… — тихо говорю я. — Как жена… Мне несложно…

— Нет, — Ивар оглядывается на меня, и отступаю на шаг, обескураженная его злобным ледяным взглядом. — Илина, не лезь. Или тебе льстит внимание моего брата?

— Что? — в ответ хлопаю ресницами, уловив в его голосе неприязнь ко мне и нехороший намек. — Что ты такое говоришь?

Мне до слез обидны беспочвенные подозрения Ивара. Если мне и приятно чье-либо внимание, то только его, а тут я стою лишь из вежливости и

— А что? — вскидывает бровь. — Он любимец женщин и волчиц… Скандал за скандалом, под каждую юбку заглянет…

— Это пустые сплетни, — Вестар отмахивается. — И их разносят из-за зависти к моей скромной персоне.

— Ты-то скромный? — шипит Ивар.

— Да я сама добродетель, — Вестар ухмыляется, и его глаза становятся глубже и темнее. — И на чужих жен не заглядываюсь, но вся эта болтовня о якобы моих похождениях меня утомила, братец. Давай поговорим лучше о тебе.

Со злорадной улыбкой, которая пробирает меня до костей холодным ознобом, достает из кармана черный шнурок и неторопливо наматывает его на указательный палец, вглядываясь в лицо молчаливого Ивара:

— Что у тебя нового?

На секунду в глазах темнеет, сердце колет черным, как шнурок в пальцах незваного гостя, предчувствием. Меня ведет в сторону от слабости, и чтобы не упасть я хватаюсь за изголовье кресла, в котором сидит Ивар.

— Что это, Вестар?

— Или, иди погуляй, — тихий голос Ивара проникает под кожу холодными иглами.

— Но…

— Пошла прочь! — с рыком оборачивается на меня. — Это мой приказ Альфы!

Недоуменно всхлипнув, пячусь и выбегаю из гостиной, путаясь в дурацкой юбке слабыми ногами. Сталкиваюсь на лестнице с Гризой, которую грубо от себя отпихиваю к стене и вытираю жгучие слезы.

***

Маркиз Вестар

Глава 7. Нюансы

— Где кристалл? — медленно выдыхаю через нос.

— Ты знаешь, почему темных чародеев и прочих ублюдков не любят? — Вестар касается кончиком языка правого клыка, игнорируя мой вопрос. — Совести у них никакой нет.

— Где кристалл?

— Какая интересная история складывается, — Вестар разматывает шнурок с пальца. — Приезжает в замок жена, после бежит по лесу, ее возвращают твои шакалы, а после ночью из замка просачивается подозрительная тень и держит путь к Мариусу, который, кстати, у меня давно на крючке. Что у вас произошло? Зачем тебе понадобился Кристалл Забвения? Пришлось серьезно раскошелиться перед Мариусом, братец. Радует, что в карты недавно выиграл у одного тупого болвана, чью жену я уже пялю несколько месяцев во все дыры.

Стоило ему в детстве шею свернуть. Зверь и человек в этом вопросе единодушно согласны. Впервые за долгое время ярость сплетает меня в одно целое.

— Что у вас произошло? — улыбается и переводит скучающий взор мне за спину.

Оглядываюсь, а в дверях стоит Гриза.

— О, какая тут у нас прелесть нарисовалась, — Вестар смеется. — Кажется, — переводит на меня взгляд, который вспыхивает ехидным огнем, — я понял. Что, не наложилась судьба на любовь?

— Уходи, Гриза, — цежу сквозь зубы.

— Гриза, — самодовольно тянет Вестар. — Не прогоняй эту малышку. Может, я хочу познакомиться поближе.

Прелестно. Он положил глаз не только на Илину, но и на мою любовницу.

— Слушаюсь, Альфа, — шепчет Гриза и прикрывает за собой двери.

— Какая послушная девочка, — Вестар щурится на меня, — не то что жена, да? Как там твой волчок?

— А твой? — поскрипываю зубами. — Ты ведь уже с утра закинулся, да?

— И тебе советую.

— Точно, — усмехается. — Ты же у нас любишь ходить по краю лезвия.

— Зверь под моей волей.

— Да неужели? Ты поэтому Кристалл Забвения использовал? — выуживает из кармана узких штанов из лосиной кожи золотую табакерку, с щелчком ее открывает и шумно, будто издеваясь, втягивает левой ноздрей желтоватый порошок, пристально глядя на меня.

— Какой же ты мерзкий, Вестар.

— Кто бы говорил, — прячет табакерку в карман и вытирает нос шелковым платком. Откидывается назад и закрывает глаза. — Это ощущение того, что я один без капризной шавки… Заводит. И не криви морду, ты ведь сам пытаешься достичь этого состояния. Только мне не приходится мириться и подыгрывать зверю. Я просто его затыкаю.

Илина плачет. А зверь рвется в бой, и ему начхать, что после разорванного на клочки Вестара последуют проблемы. Перед ним его и мой враг, и какого черта я медлю? Тут все должно быть в крови и внутренностях.

— И ведь это совсем нелогично, что тебя леса признали, как Альфу, — Вестар ухмыляется. — Ты же неуравновешенный. Тебя из стороны в сторону кидает, братец, и ты принимаешь неосторожные решения. Получить артефакт, и вот так его бездарно слить буквально ради шлюхи.

— Согласен, стоило его на тебя потратить и превратить в болванчика, — по рукам прокатывается судорога боли, — и никто бы ничего не заподозрил. Сорвало крышу у Маркиза Вестара после очередной пьянки и оргии.

— Голова у тебя, оказывается, соображает, но ты все же под каблуком своей ненаглядной женушки. Как же это неприятно, да, когда мощная зверюга, которая может голову откусить, на спинку валится перед капризной девкой и хвостиком машет, как собачонка?

— Чего ты хочешь?

— Твою жену, — Вестар скалится в улыбке. — Я тебе возвращаю камушек, а ты мне Илину на одну ночь. Отымею ее во все щели и верну удовлетворенной. А еще очень виноватой. Можно сказать, я даже сделаю тебе одолжение. Будет твоя крошка после меня послушной, тихой и не отсвечивать лишний раз, ведь как она могла брату своего нареченного отдаться? Стыд и позор.

— Ты ее плохо знаешь, — глухо рычу.

— Есть множество способов соблазнить строптивую дрянь да так, что своего имени не вспомнит. Настоечки, курительные смеси, особый парфюм… И, кстати, ничего так не укрепляет брак, как тайная интрижка жены, Ивар. Чувство вины меняет женщин.

Сжимаю переносицу и медленно выдыхаю. Я должен держать себя в руках. Вряд ли Кристалл Забвения сейчас у Вестара. Он не тупой явится с ним ко мне.

— И ведь во втором варианте, в котором ты гордо прогоняешь меня, оскорбленный и разгневанный, я все равно наскочу на твою жену. Вашу связь разорвут, братец, а тут я приду утешать, но… дело в нюансах, понимаешь? — Вестар посмеивается.

О, я прекрасно понимаю, что подразумевает мой брать под нюансами. Он хочет унизить меня. Это человек примет решение отдать жену в его лапы, а после вернуть своему зверю, который никогда и ни при каких обстоятельствах так не поступил. Он бы до смерти бился и не подпустил никого к своей самке. Однако, если связь разорвут…

Поднимаю взгляд и убираю руку с лица. Вестар пропускает волосы сквозь пальцы и массирует голову с ехидной улыбкой. Как же его все любили в детстве и каким сладким ангелочком он был в глазах нашей матери. И как она была не рада тому, что из нас двоих Лес признал меня. Он бы мог быть на моем месте, но земля нашего отца его отвергла.

— Ну, что думаешь? — Вестар вытягивает из своей шикарной шевелюры волосок и отбрасывает его в сторону. — Дашь полакомиться твоей милой женушкой?

Глава 8. Да как ты смеешь...

Ивар зовет меня. Замираю. В его зове я улавливаю что-то черное и холодное. Отмахиваюсь от платка, который мне протягивает Гриза, и он сердито поджимает губы. Хочу проигнорировать мужа, потому что он меня обидел, но имею ли я право сейчас на капризы?

— Господин вас зовет, — шепчет Гриза.

— Я знаю, — раздраженно отвечаю я ей.

Я не могу понять, почему младшая чародейка меня так бесит. Я к ней всегда хорошо относилась и даже восхищалась ее даром. Например, свечи, которые она заговаривает, могут гореть разноцветными огоньками.

— Может, носик припудрите, миледи? — говорит Гриза, когда я встаю с кровати и шагаю к двери.

Я оглядываюсь.

— Нет, спасибо.

Мило улыбается, и я чую в ее вежливости подвох и лицемерие, которого раньше не видела.

— Гриза, у тебя дел нет?

Вышло слишком грубо. Я в подобном тоне никогда и никем не говорю. Торопливо покидаю комнату. Гриза ведь не виновата в том, что Ивар сорвался на мне. Вхожу в гостину и буквально задыхаюсь от миазмов животной ярости и человеческого гнева, что исходят от Ивара. А вот Вестар расслаблен. Только глаза у него с подозрительной поволокой.

— Сядь, Илина, — шипит Ивар, а его брат хлопает по софе.

— Иди сюда.

Я все же доверюсь мужу и его агрессии, поэтому сажусь в кресло. Что это за шнурок такой, если Ивар готов любой момент наброситься на брата?

— Ивар…

— У меня связь с младшей чаровницей Гризой, — переводит на меня тяжелый взгляд.

— Вот так номер, — охает Вестар.

— Что? — не чувствую рук.

— Вчера ты вернулась и застала меня с ней, — Ивар не опускает взора и не моргает. — После попыталась сбежать, и мне пришлось прибегнуть к помощи одного артефакта. Кристалл Забвения, Илина.

— Я… что? — голос у меня сиплый и подрагивает. — Это шутка такая?

— Видишь ли, я наивно полагал, что чародей, который создал этот артефакт, мне верен, однако… — недобро ухмыляется, — он еще и с моим братом ведет дела. И Вестар тут лишь для одной цели. Он явился меня шантажировать, а я к шантажу отношусь отрицательно.

Мысли слипаются в черный склизкий комок. Он не шутит и говорит правду. Пустья не помню его в объятиях Гризы и свой побег, но мне знакомо это чувство беспомощности перед супругом.

— Мой волк со всеми потрохами твой, Илина, но…

— Не мужское сердце, — ухмыляется Вестар.

— Замолчи… — шепчу я. — Милостивая Луна…

— Что же, — Вестар встает, небрежно подхватывает шубу и перекидывает ее через руку. — Ты свой выбор сделал, братец. Камушек на пути к Жрецам, — разворачивается в мою сторону, награждает легким поклоном и улыбается, — миледи.

Вальяжно и неторопливо выходит, а я уже и ног не чувствую. Я как кусок желе на кресле, и кажется, что я сейчас растекусь склизкой лужей на ковер.

А еще меня шокирует тот факт, что Вестар пришел к нам с тем, что знал о происходящем и попытался вывернуть ситуацию в своих интересах. Я бы приняла от него попытку скрыть от меня измену брата, помочь ему в таком отвратительном вопросе с загадочным артефактом из-за семейной солидарности, но не шантаж.

Я не знаю, что он потребовал от Ивара, но раз мой муж вызвал меня и при нем открыто сознался, то, вероятно, интересы гостя касаются меня. Как же мерзко.

— Почему… — никак не получается выровнять сердцебиение и голос. — Я же… Почему?

— У нас уже был этот разговор, — Ивар устало вздыхает. — Повторять я не буду.

— Как долго?

— Еще до встречи с тобой у нас уже были отношения, — откидывается назад и смотрит в сторону на окно, сквозь которые льется солнечный свет.

— Так долго? — едва слышно отвечаю я. — И все это время… Она всегда была рядом…

— Ей тоже было нелегко, Или, — хмыкает, — но она приняла ситуацию. Возможно, и тебе стоит?

— Что?

— Камень сам по себе жрецам ничего не даст, — вновь смотрит на меня. — Разобьют они его, вернут осколки памяти…

— К чему ты ведешь? — сжимаю кулаки.

Я все это время жила в иллюзии любви и счастья. Восторгалась талантами Гризы, была с ней приветливой и дружелюбной, а за ее улыбками она скрывала связь с моим мужем. Как можно быть такой пронырливой и хитрой гадиной?

— К тому, что ты должна оставить все как есть, — Ивар холодно улыбается. — Интрижки на стороне случаются, и Вестар сейчас делает ставку на твою гордость и глупую и наивную порывистость.

— Да как ты смеешь предлагать мне… — замолкаю на несколько секунд и продолжаю, — смириться с тем, что у тебя любовь с Гризой?

— И тем не менее ты в выигрышном положении, — Ивар смеется. — Разве нет? Ты моя жена, ты повысила свой социальный статус, — ухмыляется и едко добавляет, — Ты теперь леди. Мать Луна и мой зверь решили, что ты будешь со мной, Илина.

— Тогда они ошиблись… — цежу сквозь зубы. — Если ради истинной ты не готов был отказаться от других женщин…

— О, милая, если я начну отказываться от всего, что не по нраву моему зверю, то место мне в дикой стае, — рычит на меня, и ноздри у него раздуваются от гнева, — в грязи, блохах и прочем дерьме. Ты рядом со мной лишь потому, что без тебя он взбесится. Я понятия не имею, почему именно тебя выбрали! Тебе сарай в лесу подавай, мышей на ужин и бусы из зубов, а большее тебя не волнует. Да! У меня есть любовница, и она осталась рядом даже тогда, когда я привез тебя сюда босую! А тебя волнуешь только ты!

— Я не буду жить во лжи! — вскакиваю на ноги. — Как ты мог после нее со мной в постель лечь и… Милостивая Луна… Ты и я… — у меня губы дрожат от отвращения и осознания того, что Ивар взял меня после Гризы.

— О, милая, — зло смеется. — Разве я мог отказать любимой девочке зверя в ласке и близости да еще и с перспективой увидеть милых волчат?

Встает. Один бесшумный шаг:

— Я попытался все сделать безболезненно для тебя, Или. Решить проблему, но я как-то упустил из внимания, что мой брат может все испортить. Видимо, у него тут есть глаза и уши, что меня расстраивает куда больше, чем твои слезы. Знаешь, ситуация выворачивается большими проблемами. И я предлагаю тебе быть не деревенской дурочкой, а здравомыслящей леди. Реальная жизнь очень далека от мира с розовыми единорогами.

— И ты не намерен отказываться от Гризы, — в ужасе шепчу я.

— Как и от тебя, — делает еще один бесшумный шаг. — И как тебе идея подружиться с Гризой, Или? М?

Глава 9. Ты сделала выбор

— Подружиться? — повторяю я и срываюсь на крик. — Ты в своем уме? Ты, может, еще ее к нам в постель решил притащить?

— А что? Хорошая идея, — скалится в улыбке. — Поверь, я каждой уделю должное внимание.

Наношу звонкую пощечину Ивару. Ладонь немеет от злобного удара, и отступаю. Глаза Ивара вспыхивают, а после потухают и загораются вновь, но уже не волчьим огнем, а ненавистью и презрением.

— Да кто ты такая?!

Срываюсь с места, но Ивар тенью накидывается на меня и валит на пол.

— Пусти! Что ты творишь?! Ивар!

Отчаянная пощечина запустила в моем муже что-то необратимое. Звериное желание не отпускать меня переплелось с гневом и стремлением разъяренного мужчины подчинить меня.

— Я тебе сказал, — с клокочущим рыком рвет атласную юбку, — ты его девочка!

А меня поработил женский страх перед перевозбужденным монстром, у которого и человек, и зверь впали в бешенство и совершенно не соображают, что творят.

— Ивар, прекрати… — задыхаюсь под его весом. — Умоляю, приди в себя…

Я его еще не знала таким. Это не человек, не волк, а чудище, сплетенное из злости, порока и прочих темных эмоций, в которых я захлебываюсь.

— Ты принадлежишь мне, — его горячее дыхание обжигает ухо, — так решили Мать Луна и зверь… и я тебе покажу, что ты ничего здесь не решаешь…

Его рык заполняет меня густой вибрацией, которая против здравого смысла прокатывается теплом по телу, которого немедленно возжелал Альфа. Это его воля, подпитанная злостью мужчины и страхом волка, что я его оставлю.

— Ивар…

— Моя!

Не говорит, а клокочет черным исступлением, которое перекидывается на меня физическим желанием. Оно отравляет меня,пульсирует в каждой клеточке и раскрывается влажным трепетом. Ныряет рукой между бедер, касается меня, и я всхлипываю со стоном в ковер:

— Ивар… прошу… остановись…

Резко отстраняется, и в ужасе отползаю к софе. Переворачиваюсь на спину, сажусь, прикрывая ноги разорванной юбкой, и широко-распахнутыми глазами смотрю на Ивара. Рубашка и штаны на нем разошлись по швам. Передо мной стоит огромное, мускулистое и мохнатое чудовище, которое раскрывает клыкастую пасть, и от его рыка вибрируют стены и пол.

— В глаза не смотри!

Прячу лицо в потных холодных ладонях, желая исчезнуть. Я хочу кинуться к Ивару в стремлении подчиниться его ярости, успокоить его лаской и близостью. Это прошито во мне на глубинном уровне, как и в любом, кто ниже Альфы.

— Ты выводишь меня из себя, Илина, — глухо рычит он. — Ты совершенно не понимаешь, что тебя ждет при разрыве связи. Это коснется не только меня, моя глупая девочка, но и тебя.

— Пусть так… — шепчу я.

— Я устал идти на поводу этого тупого щенка, — шагает ко мне с глухим клекотом. — Я засыпаю зверем, просыпаюсь человеком, и этот человек по сути безвольная тряпка, которому приходится терпеть твои глупости. Ты меня мышей хотела отправить ловить, потому что это ведь так романтично! Я, мать твою за ногу, на медведя могу один на один выйти, а ты мне про полевок! И я должен улыбаться! ты бы лучше под стол полезла и порадовала меня ртом!

Красная и обескураженная смотрю на Ивара.

— В глаза не смотри! — сжимает кулаки. — Или ты не против того, чтобы я все же взял тебя?!

Крепко зажмуриваюсь и съеживаюсь. Я совершенно не знала своего мужа, обманутая его игрой, чтобы зверь не скалил на него клыки. Он меня не любит, не уважает, и я его раздражаю своей наивностью и влюбленностью.

Он грубо хватает меня за предплечье, рывком поднимает на ноги и тащит к двери:

— Пусть так, да? Что ж, удовлетворю твой последний каприз.

Я теряюсь в его гневе, и не замечаю как кто-то набрасывает мне на плечи накидка с меховым капюшоном. Я узнаю Гризу только по ее голосу:

— Ивар…

— Не лезь.

Кажется, он ее отталкивает и тащит меня на улицу. Я спотыкаюсь на ступенях, а он игнорирует мои слезы и слабость. Холодный ветер ныряет под юбку и кусает за ноги. Заталкивает в карету, чьи колеса кованы зачарованным серебром, а внутри обита белым бархатом. Забиваюсь в угол, кутаясь в накидку, а Ивар, вскочив на подножку кареты рявкает:

— Гони в Храм Полнолуния!

Сколько ярости и ненависти в его окрике, что я изнутри покрываюсь колючей изморосью. Падает на сиденье напротив меня, захлопнув дверцу, и скалится:

— Ты права, моя милая, жить так невозможно! И не зверь тут главный. Будь иначе, мы бы так и бегали в лесу, изредка ползая в страхе лысыми червями в грязи при затмениях. И не были мы теми, кто мы сейчас есть.

— Со зверем можно жить в гармонии… — едва слышно и дрожащим голосом отзываюсь я.

— Да неужели? — поддается в мою сторону и щурится. — Ты-то живешь в гармонии? Зверю нет дела до гармонии, потому что ее придумал человек. И только человек к ней стремится, пытаясь обуздать в себе животное. И хватит с меня всех этих попыток прийти к согласию с тупым кобелем…

Его лицо искажает гримаса боли, и он с хрустом разминает шею, на которой вздулись вены, сдерживая в себе звериное начало, которое рвется ко мне.

— Ты сделала выбор, — скрипит зубами, вглядываясь в мои глаза. — Вместе со мной отвергаешь и его. Твоя воля, и я ее принимаю, Илина. А вот примет ли ее твоя волчица, когда она потеряет Нареченного из-за тупости влюбленной девки?

Доносится удар хлыста, всхрап лошадей, которые срываются с места. Карета подпрыгивает под хохот Ивар, и я закрываю глаза. Это все кошмарный сон. Я сейчас проснусь в теплой постели под лучами зимнего солнца и в объятиях спящего мужа, у которого не было связи с Гризой. Я разбужу его ласковым поцелуем, коснусь его шелковистых волос.

— Увы, — хмыкает Ивар. — Теперь Камнем Забвения ничего не исправить.

Глава 10. Ты боишься?

— Ты ее любишь?

Ивар с закрытыми глазами тяжело вздыхает. Он впервые не скрывает своего раздражения ко мне, и это неприятно. Чувствую себя приставучей блохой, которую бы он с удовольствием раздавил.

— Какой ответ ты ожидаешь услышать? — открывает глаза и медленно моргает.

Честно? Я хочу увидеть раскаяние, сожаление и отчаяние, но ничего этого в Иваре нет.

— И возьмешь ее в жены?

Мне бы заткнуться, но я не могу. И лучше бы я сейчас в слезах бежала по лесу в храм, чем находится в одной карете с мужем, который принял решение, что с него хватит.

— А пригласишь на свадьбу?

Ивар смотрит на меня исподлобья и хмыкает:

— Если выживешь.

— Что? — волосы на руках поднимаются от холодного страха.

— Что слышала, Илина, — обнажает зубы в улыбке. — Любите вы разрывом связи угрожать, а на деле мало кто понимает, что это такое. Будь все так просто, то проблемы в истинности не было. Ты, что, думаешь: поссорилась с мужем, побежала к жрецам и просто разорвала связь без последствий? Или поплакала пару дней и все прошло? И ты свободная гордая волчица?

— Тогда и у тебя не иллюзорный шанс подохнуть, — зло щурюсь.

— Иди сюда, шепну кое-что на ушко, — подманивает меня пальцем, и когда я поддаюсь в его сторону, тихо говорит, — у меня есть Гриза, Круг Лунных Чародеев, лекари, Жрецы Затмения и Мариус с его удивительными артефактами. А что у тебя есть, крошка?

Вглядывается с усмешкой в глаза:

— Большее на что ты можешь рассчитывать без моей протекции и милости… — щурится и улыбается, — это то, что скинут тебя Жрецы Полнолуния в храм Матери Луны. Да, и именно к ним. Вот только на днях гоняли тебя и кормили барсучьим жиром, а скоро накинут черный балахон и сядут в кружок со своими тупыми молитвами к Луне сжалиться над несчастной сестрой. И никто особо не будет с тобой возиться, потому что ты больше не будешь Нареченной Альфы.

Меня начинает трясти в холодной панике.

— Ты спросишь меня, почему же я не решу помочь тебе в такой сложной ситуации? — Ивар ухмыляется. — А какое мне дело должно быть до дурочки, которая решила поставить меня и моего зверя под угрозу из-за своей ревности?

— Как ты ловко переворачиваешь ситуацию, — в бессилии сжимаю кулаки.

— Но ты можешь попросить быть к тебе милостивым и понимающим, — Ивар расплывается в самодовольной улыбке, учуяв мой страх перед неизвестным, — чтобы тебя выходили.

— Да я лучше уйду к Матери Луне…

— А тут я должен восхититься или что? — Ивар презрительно изгибает бровь. — Что за глупое упрямство, Илина?

— Ты меня пытаешься запугать.

— Какие нелепости, — Ивар откидывается назад и смотрит на меня из-под полуоткрытых век, — скольких ты знаешь оборотней, которые разорвали связь Нареченности?

Я молчу, потому что таких знакомых нет, но я помню, как одна из волчиц в нашей общине угрожала мужу, что разорвет связь в громких скандалах, после которых ее супруг затихал на время.

— Двоюродный прадед в безудержной юности отказался от своей Нареченной, потому что у него была великая страсть к одной смертной пастушке. Он обезумел. Пастушку и овец ее на клочки разорвал, а смерть обрел в пропасти у границы Средних Лесов. А волчица зачахла на цепи в родительском доме, отказываясь от воды и еды.

— Так ты сам боишься? — с наигранной неприязнью уточняю я, но вопрос выходит тихим и неуверенным.

— Если бы я боялся, то ты бы сейчас была с Вестаром, — закрывает глаза, — и ублажала бы, одурманенная одной из его настоек.

Глава 11. Попробуй рискнуть

Среди снега и высоких елей Храм Полнолуния пугает своей величественностью: белый камень, четырехскатный купол, округлые арки, фрески, колонны и плавная широкая лестница к арочному входу, над которым красуется серебряный диск — символ полнолуния. Здесь мы давали друг другу клятвы, а теперь явились разорвать священную связь.

К нам неторопливо спускается старый Жрец. Босой и в одной белой накидке. Он будто не чувствует кусачего мороза. Глаза — равнодушные, тонкие губы — поджаты.

— Да осветит ваш путь полная луна, Альфа, — медленно кивает в приветствии и складывает ладони на животе.

И Вестар здесь. У его кареты с четверкой белых коней, чьи копыта окрашены серебром, скучает усатый кучер и рыжая красавица в коротком полушубке из соболя и алом платье, подол которого расшит золотыми цветами. Она замечает презрительный взгляд Ивара и делает почтительный реверанс, мило улыбнувшись.

— Служанка? — задаю сама себе под нос тихий вопрос, и Ивар со снисходительностью вздыхает.

Понимаю, что сказала глупость. Какую же служанку будут так дорого наряжать, а в уши вставлять изумруды? И это возмутительная наглость притащить любовницу в Храм Полнолуния.

— Мы пришли рвать связь, — кутаюсь в свою накидку.

Жрец смотрит на меня удрученными глазами, приподнимает брови, намекая, что большей глупости в жизни не слыхивал, и его губы вытягиваются в тонкую бледную ниточку. Разворачивается и шагает по снегу к лестнице. Неужели ему не холодно?

— Идем, — глухо отзывается Ивар и решительно следует за жрецом.

А в мое сердце вонзается острая игла страха и нехорошего предчувствия. Я хочу скрыться в карете, закутаться в накидку и вернуться в замок на условиях Ивара. Да пусть использует второй Кристалл Забвения, если он у него есть, я ведь была так полна любви и надежд у него в кабинете.

— Хочешь вернуться? — Ивар оглядывается, и ветер ласково треплет его волосы. — Чего ты там затихла, моя дорогая?

Избавят ли меня Жрецы от любви к нему? Они ведь только волчицу лишат привязанности к зверю Альфы, но не вырвут из человеческого сердца моей боли. Она останется со мной и станет глубже в одиночестве раненой волчицы. Если выживу…

И принять решение должна во мне женщина, ведь зверь лишь чувствует тревогу. Он не может ни поддержать меня, ни дать совета, как поступить. Волчица бы покусала Ивара, порычала и сбежала на охоту, чтобы заглушить мой страх сытостью и кровью, а после бы она вернулась на зов своего самца.

И ведь суть счастья моей хищнице непонятно. Она лишь знает, что Ивар должен быть рядом. То, что сейчас на моих ресницах застывают слезы во льдинки, лишь сигнал, что происходит какая-то ерунда. И волк Ивара сейчас отчаянно борется с человеческим деспотизмом, чуя опасность для его самки и для себя.

Поскули я сейчас, повой и прыгни на четыре лапы перед мужем, который сжал кулаки и стиснул зубы, зверь прорвет оборону. Возможно, не так страшно уйти человеку в тень, одичать и прожить волчью жизнь? Остальной мир не рухнет, а где-то в глубине заснеженного леса мы найдем дикую стаю без всего этого человеческого балагана, от которого меня тошнит.

Никаких тесных платьев, неудобных туфель и корсетов. Совместная охота, теплые уютные норы и влажные носы. Больше никаких сомнений, сожалений и сложных решений, лишь простые инстинкты без слез, обвинений и лжи. Это ли не гармония?

— Ну, попробуй рискнуть, Или, — Ивар скалится в недоброй улыбке. — И в самый неподходящий момент я вернусь, сброшу волчью шерсть, а после посажу твою пушистую и хвостатую задницу на цепь.

Глава 12. Дурочка

Волчье забвение или жизнь в тоске? Кто сейчас главный? Человек или зверь? Если я приму решение пойти до конца при возможной смерти, то я подобна Ивару, который ставит выше человеческое эго. Это женщина во мне обижена и требует опрометчивого шага, ведь задели ее гордость и честь.

Меня отец всегда учил тому, что нельзя игнорировать звериную суть, вредить ей и считать, что в этом сложном тандеме главный — человек, который зачастую ошибается, если ставит себя выше.

— Мне тебя волоком затащить в храм?

Вздрагиваю от тихого вопроса Ивара, чье дыхание паром касается моей щеки.

— Давай опозорь меня перед жрецами и любовнице твоего брата, — поднимаю взгляд.

— А что ты тогда стоишь? — рычит в лицо.

— Как же ты хорошо играл роль любящего мужа, — вглядываюсь в его холодные глаза.

— Не самая моя сложная роль, учитывая, как мало тебе требовалось, — недобро усмехается. — Ты уже была готовенькой, когда я явился в твою общину.

— Во снах я тебя и полюбила, — цежу сквозь зубы. — Твое надменное лицо я приняла за лик задумчивости и одиночества.

— А я вот насчет тебя не обманулся. Глупая и наивная девица… Хотя… Я был удивлен, что ты умеешь писать и читать, — презрительно улыбается.

Задыхаюсь в возмущениях, пытаясь найти остроумный ответ, чтобы тоже унизить Ивара, но я, похоже, я и правда глупая лесная девка, что босиком бегала по траве до встречи с нареченным. И внезапно я осознаю, что я совершенно не его уровня. Мы разные. Он любит вечерами читать огромные тома с поэмами, философскими размышлениями умных мужей, скучные романы, в которых полно рассуждений и мало действий, и его привлекают шумные вечера, на которых он красуется, а я…

А я песни хочу петь у его ног, вплетая в волосы ленты, плести смешные и нелепые браслеты из цветных ниточек и бус. Я желаю готовить ему ужины, шутить, в игры играть и пить горячий травяной чай у камина за легкими разговорами. Милостивая Луна, да я дурочка в его глазах.

— Без меня ты будешь счастлив, — шепчу я.

— Милостивая Луна, ты, что, решила тут еще и в жертву себя якобы принести? — смеется и приближает лицо к моему. — Ты идешь или нет? Или, ты сначала истерики закатываешь, а теперь тянешь из меня жилы слезами. Ты хозяйка своим словам? Или ты ждешь, что я тут на колени упаду и волосы начну рвать на голове, чтобы потешить твое самолюбие? Если у меня и есть сожаление, то лишь о том, что я действовал опрометчиво и не предусмотрительно.

Вздыхаю и шагаю к лестнице. Снег тихо поскрипывает под туфлями. Мне говорили, что не надо сомневаться в Матери Луне, ведь она мудра и справедлива, но, кажется, древняя мать оборотней может иногда ошибаться. Кто мы с Иваром, если не ее глупая ошибка?

— А как вы разорвете между нами связь? — нагоняю мрачного Жреца.

Тот в ответ молчит, равнодушно глядя перед собой.

— Почему вы молчите? — понижаю голос до шепота. — Я же должна знать, что меня ждет.

Игнорирует мой вопрос, будто меня тут нет. Оглядываюсь на Ивара, чтобы он вмешался. Ему-то точно ответят, если задаст вопрос, но он лишь хмыкает.

— Я хочу знать… — сердито всматриваюсь в морщинистый профиль вредного старика.

— Оставьте свои вопросы и любопытство Верховному Жрецу и трем провидицам, — тихо и равнодушно перебивает меня.

— И я так понимаю, Вестар сейчас у Верховного Жреца? — голос Ивара раздраженный и едкий.

— Да.

— И в каком расположении духа Верховный Жрец?

— Умиротворен, спокоен и пребывает в милости Матери Луны.

Высокие двери бесшумно отворяются перед нами. Делаю медленный вдох и решительный шаг. Сейчас для меня человек выше зверя, и его боль для меня ценнее, чем волчья навязанная связь.

Глава 13. Что за день

В Храме Полнолуния особая атмосфера. Впечатляют даже не фрески, которые рассказывают историю рождения оборотней от связи женщины и волка под звездным небом и круглым ликом луны, а освещение. Тут будто вечно царит лунная ночь.

Тишину нарушает стук моих каблуков, и я встаю на носочки, потому что мне самой от этого цоканья по полированному камню не по себе. Впереди нас ждет статуя Матери Луны. Высотой в три человека минимум. Держит в изящных руках шар, что сияет мягким белым светом. Глаза закрыты, на лице — умиротворенная улыбка, а у пьедестала на коленях стоит седой старец, чьи волосы падают на спину белым водопадом. Седая борода — длиной до живота.

— Он все еще молится, — раздается скучающий голос Вестара, который лениво плывет к нам. — И думаю, что он просто надо мной издевается.

Кидаю на него испуганный взгляд. Разве так можно вести себя в священном месте?

— И вновь здравствуй, мой ангел… — улыбается, — и не переживай, наши разговоры никогда не отвлекут Верховного Жреца от его молитвы.

— Закрой свой рот, — шипит Ивар. — Поимей совесть.

— Ладно, как скажешь, Альфа, — прячет руки в карманы и скучающе перекатывается с пяток на носки, заинтересованно поглядывая в мою сторону.

— Я знаю, что ты просил взамен Кристалла Забвения, — поднимаю глаза на белый шар в ладонях статуи.

— И что же? — задает тихий вопрос.

Я игнорирую его вопрос. И зря я решила подать голос. Мне бы сейчас преисполниться милостью мраморной красавицы, а не покупаться на провокации Вестара, но вера в высшие силы меня покидает с каждой секундой.

Верховный Жрец не шевелится, и на мгновенье я пугаюсь, что он мог отойти в мир иной, но он внезапно встает и разворачивается ко мне:

— Мое время еще не пришло, пусть я каждый день прошу забрать меня.

Глубокие морщины, мешки под глазами, белая кожа и блеклая радужка.

— И в этот раз я тоже не заслужил смерти, — щурится, вглядываясь в мое лицо. — Не на все молитвы мать луна отвечает.

— А на какие отвечает? — тихо спрашиваю я.

— Никогда не угадаешь, — Жрец подслеповато щурится.

— Вы знаете, зачем мы тут? — сглатываю кислую и вязкую слюну.

— Если кто и знает ответ на этот вопрос, то провидицы, — Жрец пожимает плечами. — Я только знаю, что Вестар приехал наябедничать на брата… — замолкает на секунду и продолжает, — и ты, я так понимаю, тоже.

— Он мне изменяет…

— Я же говорил, — Верховный Жрец усмехается и разочарованно хлопает себя по бедрам. — Что за день сегодня, а?

— Я хочу разорвать связь, — сжимаю кулаки. — Сейчас же.

— Сколько прыти, — Верховный Жрец устало покряхтывает и семенит прочь, небрежно откинув седые волосы за плечи. — Это тебе, что, ниточка?

— У него любовница! — несдержанно и в подступающей истерике вскрикиваю я. — Я не намерена этого терпеть!

— Да, какое бесстыдство, — с ехидством соглашается Вестар и подбрасывает в воздух прозрачный кристалл, который вспыхивает в свете белого шара.

— Дай-ка сюда, — Верховный Жрец протягивает руку и раскрывает ладонь.

Вестар с легким поклоном отдает ему кристалл. Тревога в моей груди нарастает, как и желание спрятаться в темную глубокую нору. Жрец с интересом рассматривает артефакт, от взгляда на который у меня к горлу подкатывает ком слез.

— Твои воспоминания, дитя? — Верховный Жрец оборачивается

Я неуверенно киваю, и дрожащим голосом шепчу:

— Это еще одна причина для разрыва связи.

— И разве такие штучки не под запретом? — Вестар зыркает на Ивара, который молча гипнотизирует белый шар.

— Тебе ли, мой дорогой брат, говорить о запретах? — наконец глухо отзывается он.

— Альфа, могу ли я попросить пройтись со мной в мою келью для разговора? — Верховный Жрец прячет кристалл в складках своего балахона. — С глазу на глаз.

***

Верховный Жрец Храма Полнолуния

Статуя Матери Луны в храме полнолуния

Глава 14. Завитки будущего

Игнорирую Вестара и встаю на колени перед статуей Матери Луны. Склоняю перед ней голову, прижав ко лбу сложенные лодочкой ладони. Если не здесь с ней крепка связь ее дочери, то тогда где?

— Очаровательно, — хмыкает Вестар.

Взываю к ней и прошу защиты. Мне страшно, горько и одиноко сейчас в знании, что мой Нареченный меня не любит. И не знаю, что меня ждет, когда нашу связь разорвут Жрецы Полнолуния. Мне нужна хоть искорка надежды.

Закрываю глаза. Вместе с растерянностью, страхом кружит обида на Ивара, который должен был меня беречь. Тьма перед глазами вспыхивает размытыми видениями, и слышу крики. Свои крики и рев Ивара, от которого вибрируют стены храма яростью и ненавистью.

Я вижу безликих Жрецов, себя у их ног. Мои вопли меня оглушают, и сердце разъедает дикая боль, будто в него вонзают тысячу ржавых игл. Ивара тащат прочь его стража, и он приказывает нечеловеческим клекотом сковать его цепями, доставить в замок и кинуть в подземелье без еды и воды на девять дней.

Его лицо вытягивается в пасть, руки и плечи покрываются шерстью, и он вырывается, но тут же возвращается в человеческий облик. Падает на колени, и его суставы хрустят и выкручиваются.

— Я не смогу его долго сдерживать!

Я захлебываюсь у ног жрецов слюной, и когтями деру грудь, ведь мне кажется, что во мне сердце обратилось в осиное гнездо. Гремят цепи, и я слепну с последним ударом в груди. Из бездны черной вечности, меня вырывает рык Ивара.

Он на дне каменного мешка в самом темном уголке подземелья. Он кидается на стены, которые покрыты глубокими следами его когтей. Никто не приходит на его зов, рык и крики, ведь отдан приказ на девять дней оставить его, а на десятый, если его зверь взял вверх, убить. Ивар не позволит волку поглотить его.

Его бросает из волчьей шкуры в тело человека, и кажется, что его животная половина сильнее и неистовее, но к девятой ночи подземелье затихает. Ивар берет под свою волю изможденного, голодного и истощенного зверя и выходит на свет человеком с пустыми и жестокими глазами.

После я вижу мертвого и выпотрошенного Вестара у гнилого пня, затем видение выносят меня к трупу старика, чье тело покрыто черными татуировками. Вместо горла — кровавое месиво, а в пальцах клочок белой шерсти. Это Мариус, который посмел предать Альфу.

Я хочу кричать, когда меня выбрасывает к очередному мертвецу в темном балахоне, и я улавливаю обрывки разочарования Ивара в своем верном слуге. Ведь был простой приказ: убедиться, что колдунишка уничтожит Кристалл Забвения. Альфа ошибок не прощает.

Я пытаюсь вырваться из зловещего калейдоскопа видений, в которых Ивар — безжалостное чудовище, которое в подземелье достигло “гармонии” со зверем. Заговоры, мятежи, кровавые бойни и захват чужих земель со множеством жертв. Вместе с Альфой меняются и его лес с другими оборотнями. И все это безумие не заканчивается свержением Ивара, его власть укрепляется, территория расширяется, и рядом с ним я вижу Гризу, чьи глаза горят волчьим огнем.

Он обратил ее и взял в жены.

С криком выныриваю из паутины галлюцинаций, падаю и чувствую на языке солоноватый вкус крови.

— Никогда не спрашивай о будущем, если не готова к ответам, — слышу скрипучий старушечий голос. — Так можно и лапы протянуть. Это тебе не игры, милая.

Вытираю кровь под носом и поднимаю взгляд на трех старух в белых одеждах. Худые, морщинистые и похожие на живых мертвецов.

— И что же она увидела? — скучающе вопрошает Вестар, расхаживая позади них с презрительной гримасой.

— Один из узоров лунных кружев, — отвечает средняя старуха и щурится на меня. — Я в нем тоже есть своя красота, как и в любом другом завитке наших судеб.

Глава 15. Выпусти его на свет

— Милостивая Луна, — кряхтит Верховный Жрец и подхватывает с деревянного стола глиняный кувшин, — когда я согласился быть жрецом, то не думал, что меня ждет подобное безобразие.

В его келье мрачно и тесно: небольшое окошко у потолка, деревянный лежак с тонким матрасом, стул и столик. И все.

— И под безобразием я имею в виду, что я никак не помру, — приглаживает бороду и присасывается к кувшину, который затем протягивает мне.

Я, конечно, брезгливый, но отказывать Верховному Жрецу испить с ним из одного кувшина будет неправильно и оскорбительно. Делаю несколько глотков пойла, которое обжигает язык, нёбо и горло едкими парами. На глазах проступают слезы и я с кашлем возвращаю кувшин Жрецу, который говорит:

— Вино из одуванчиков. Сам его делаю.

— Какое же это вино… — прочищаю горла и прижимаю кулак ко рту, медленно вдыхая и выдыхая.

— Крепленое, — безапелляционно заявляет Жрец и возвращает кувшин на стол. Садится на стул и вытягивает босые ноги. — Я тут без него умом тронусь. Присаживайся.

С сомнением смотрю на его лежак, и он вздыхает:

— Блох нет. Только неделю назад их вывел.

И непонятно, шутит он сейчас или нет. Присаживаюсь на край лежака.

— Ну, рассказывай, как докатился до жизни такой?

Я не люблю Верховного Жреца. Мне с ним тяжело вести любые разговоры, потому что все его истинные мысли и эмоции скрыты от моего чутья.

— Верховный Жрец, вы про кристалл или же…

— Да обо всем, — складывает ладони на животе и улыбается.

— Вы ждете от меня исповеди?

— Если хочешь, то я послушаю и исповедь, но не обещаю, что не засну.

Молча и недоуменно моргаю. Думаю, не этого ожидал Вестар, когда прискакал сюда с Кристаллом Забвения.

— Ладно, давай о камушке, — Жрец, устало махнув рукой, выуживает Кристалл Забвения из складок балахона. Поднимает его и просматривает на просвет. — Забавная штучка. Такую и на мне использовали, когда я решил связать свою жизнь со жречеством, — замечает мой удивленный взгляд и хмыкает, — вот я и гадаю до сих пор, кем я был… Хотя… Что тут гадать, — зло щурится, — идиотом был, раз во весь этот цирк ввязался.

Молчу. Я устал и хочу, чтобы все поскорее разрешилось и чтобы у меня стояла лишь проблема выжить после разрыва, а Верховный Жрец тянет время, а приказывать в Храме Полнолуния я не имею права.

— Ради белой стервы надо отказаться от всего, Альфа. Она очень ревнивая в таких вопросах, — подкидывает кристалл и ловко его ловит, вглядываясь в мои глаза. — Мариус, да?

— Он самый.

— И как он?

— А какой вы ответ ждете?

— Я жду, что у него все плохо и что он гниет заживо из-за своих темных делишек, — Жрец хмурится. — Это было бы логично, учитывая, что он отвернулся от веры.

— Увы.

— Тогда можно сделать вывод, что Мать Луна благосклонна к нему, — печально вздыхает. — Хотя… ты и ко мне явился за темными делишками, не так ли? Решил из-за потаскухи связь разорвать?

— Это не только мое решение, но и моей жены. И Мать Луна ошиблась.

Странно. Сейчас мой зверь не особо рвется на свободу. Настороженно затих.

— Если кто и может говорить, что Мать Луна ошиблась, то только я, потому что я отдал ей свои лучшие годы, — Верховный Жрец чешет бороду, — но и я не позволяю себе подобной наглости. Что тебе не так? Девка здоровая, миловидная…

— Это не мой выбор. Я был готов ее терпеть до всего этого, — зло цежу сквозь зубы. — А теперь не хочу.

— Это лишь одна сторона правды, Ивар Лунный Коготь, — пожимает плечами. — А волк твой считает иначе.

— Мой волк не против одичать…

— Не тому ты пытаешься доказать, что быть диким волком плохо, — Жрец скалится в улыбке. — Я хочу побеседовать с твоим зверем, Альфа. Выпусти его на свет.

Глава 16. Зверь не думает, а действует

— Выпусти волка, Альфа, — повторяет Жрец. — Дай мне с ним побеседовать.

Кости и связки хрустят болью против моей воли, и лицо под яростный рык вытягивается в клыкастую морду. Я не в силах сдержать зверя, опьяненный крепким вином. Я поздно осознаю, что Жрец меня обвел вокруг пальца своим мерзким пойлом. Сам он его не пил, лишь смочил губы, которые сейчас вытирает тыльной стороной ладони.

Путаюсь в одежде непослушными лапами, падаю и с трудом поднимаюсь. Скалю на ухмыляющегося старика клыки. От него веет дряхлой старостью, пылью и еще чем-то приторно сладким.

— Зубы-то спрячь, — старик окидывает меня оценивающим взглядом.

И не подумаю его слушать. С рыком облизываю нос, намекая, что любое неосторожное движение и ему в глотку вцеплюсь.

— Я настроен дружелюбно, Альфа, — наклоняется и его глаза вспыхиваю желтым огнем. — И уважаю твой статус.

Волк в нем ленивый, уставший и ни капли агрессии. Только уходит недоверие к старику, как просыпается тревога. Где Илина? Почему ее нет рядом? Почему я ее оставил?

— Она в безопасности.

Она в безопасности лишь рядом со мной. И в этой мрачной и тесной коморке я ее не слышу и не чувствую.

— Твоему человеку с тобой сложно, — всматривается в мои глаза. — Конечно, по молодости у многих из нас есть проблемы друг с другом, но ты, Лунный Коготь, и не стремишься к балансу. Вы пытаетесь задавить друг друга. Это нехорошо. Ты не понимаешь, зачем тебе человек, а он, в свою очередь, зачем ему зверь. И проблема тут не в Истинной.

Его болтовня, из которой я ничего не понимаю, раздражает. Выбравшись из кучи тряпок, перетряхиваюсь и рычу. Моя тень пытается вырваться, вернуть себе власть и обратить мое тело в лысое ничтожество, от которого исходит сейчас опасность для меня и для Илины. Он хочет от нее избавиться, и он полон к ней ярости, что посмела огрызнуться.

Я дал ему много свободы, и поставил под удар мою самку. Она — моя, и никто ее не отнимет у меня, даже этот морщинистый и дурнопахнущий старик. И остальное для меня неважно. Я уведу Илину в лес, и…

— И что потом? — старик улыбается. — Хотя это не к тебе вопрос, да? Зверь не планирует, а действует.

Именно. С рыком кидаюсь на деревянную дверь в желании ее выбить, но она вспыхивает золотыми нитями, что ползут паутиной на серые каменные стены кельи. В нос ударяет вонь ненавистных мне чар, а дверь даже не поскрипывает. Я в ловушке.

— Это предосторожность, — старик посмеивается, — на меня во сне иногда тоже накатывает.

Оглядываюсь. Я не могу кинуться на него с клыками и зубами, потому что он не проявляет ко мне открытой агрессии. А еще он старый и беспомощный. Тень шепчет, что он этим и пользуется, и не будь я таким тупым и уступи место другому, то спокойно бы вышел из кельи и уже был бы рядом с милой Илиной, которая сейчас с нашим братом Вестаром.

— Так-то он прав, — вздыхает старик. — Человеком ты спокойно отсюда выйдешь. Для оборотня в балансе это не составит труда обратиться и вновь прыгнуть в шкуру волка. Да, Лунный Коготь? Или ты решил стереть Ивара и остаться один?

Замираю, улавливая страх Илины, что просачивается через тонкие золотые нити чар. Острый, натянутый, как струна, которая оплетает ее слабое сердце, и в этом ужасе всплывает лицо того, кто сейчас пытается загнать меня в темноту.

Я с рыком кидаюсь и кидаюсь на дверь. Я тут Альфа, и чары меня не остановят. Я их разорву, уничтожу и сотру, как и этого урода, что решил лишить меня моей волчицы. Лес нас примет и укроет.

— Упрямец.

Нити дрожат под моим натиском, я их подцепляю зубами, когда они вспыхивают и рву. Они обжигают пасть, режут десны и на языке чувствую кровь, но я вновь и вновь деру эту мерзкую паутину, игнорируя боль и раны. Опять кидаюсь на дверь, и она тихо поскрипывает.

— Любопытно, — шепчет старик и заинтересованно наблюдает за мной.

Вся пасть и грудь в крови, в которой я захлебываюсь вместе с рыком. Дерево трещит от очередного броска, и я выламываю дверь. Обрывки чар оставляют глубокие царапины над глазами и на ушах, кровь застилает взгляд, и я выскакиваю во мрак холодного коридора.

*** Илина

Ивар

Парочка вместе

Глава 17. Теперь это твоя жизнь

— Это… все неправда… — задыхаюсь в панике, глядя на трех старух. — Он приведет всех к краху…

— К краху ли, дитя? — средняя провидица наклоняет голову. — Да, крови будет много, но для леса это та же вода.

— Что вы такое говорите?! — я встаю и отмахиваюсь, от Вестара, который пытается взять меня под руку.

— Что ты увидела? — он хмурится.

— Ничего хорошего, — шепотом отвечаю я и опускаю голову. — Должен быть другой выход… Если не разрыв связи, то… я не знаю… его зверь везде меня найдет, а моя волчица будет звать его…

И я чувствую ее страх, тревогу и желание повыть, чтобы призвать Ивара. Три старухи не внушают ей доверия, потому что они даже не моргают. Их не удивили мои видения, как мертвецов, у которых больше не бьется сердце. Для них возможное будущее при разрыве не отличается от настоящего. Они его принимают и готовы к тому, что о Северных Лесах будут шептаться в ужасе и ждать Ивара с его белой кровожадной стаей.

— Некоторые назовут это величием и восхождением Лунного Когтя, — правая старуха недобро щурится.

— Так он опять будет в шоколаде? — возмущенно охает Вестар.

— Да, не ты, маркиз, — левая провидица усмехается.

— В каком смысле? — Вестар делает бесшумный шаг, и его верхняя губа дергается в пренебрежении.

— В таком смысле, глупый мальчишка, что ты ошибся в своих ожиданиях и планах, — средняя старуха смотрит на него исподлобья. — В который раз. И не быть тебе Альфой ни в одном из узоров лунной паутины. Сейчас — твое лучшее время, Вестар, и ты в шоколаде, а не в крови.

— А я не верю в ваши бредни про предопределение судьбы, — глухо рычит и сжимает кулаки.

— Не будь ты сейчас под пыльцой дурман-травы, — шипит левая Провидица, — ты бы уловил голос Матери Луны, но ты к ней глух. Ты сильно подсел на этот яд, и он тебя меняет, отравляет и убивает, но…

— Нить со спасением твоей шкуры вспыхивает все ярче…

Стены храма сотрясает рев Ивара. Он взывает не ко мне, а к своей волчице. Вместе с ужасом от его отчаянной ярости по телу прокатывается волна паники, когда он выныривает из теней. Кровавый оскал, белоснежная шерсть в черных подпалинах, а глаза — дикие. Ни проблеска человеческого разума.

— Вот черт… — шепчет Вестар и отступает Ивар к статуе Матери Луны. — Ивар…

А нет в звере Ивара. Сердце пропускает удар, а мышцы сводит болью и судорогой от низкого рыка, который требовательно призывает свою самку.

— Может… — сипло говорю я через болезненные спазмы, — твоей пыльцы…

— Поздновато, Илина, — шепчет Вестар и делает еще один шаг назад, когда Ивар скалит в его сторону клыки, — тише, дружочек… тише…

Вновь рык, пробирающий до костей грозной настойчивостью, и моя волчица в остервенении рвется из груди. Ей тесно и душно в одежде. Ей здесь не нравится, и она, как и зверь Ивара, желает сбежать в лес и оставить все эти тревоги, которые ее нервируют во мраке звериного забытья. Она хочет быть со своим волком, а я ей мешаю страхом, слабостью и неуверенностью.

Счастье, может, зверю неведомо в человеческом понимании этого слова, но для меня это шанс отказаться от самой себя и избавиться от боли, что отравила сердце ядом. Я не я могу быть с Нареченным в гармонии и принятии, но… лишать права на него свою волчицу, которая бьется в моей душе, как в железной клетке, у меня не хватит сил. Рык Ивара нарастает, и у меня в глазах темнеет:

— Да что же вы стоите…

Не могу я бороться с разъяренным зверем и растворяюсь в его стремлении сожрать слабую человеческую душу. Хрустят суставы, мышцы режет болью, и сознание покрывается черными пятнами, а Мать Луна и не думает вмешиваться. Вероятно, она благоволит лишь волкам, ведь она связывает только их лунными нитями, а в людские души не заглядывает.

— Удачи тебе, моя милая, — шепчу я и отпускаю волчицу. — Это теперь твоя жизнь.

Глава 18. Я тебя везде достану

Звон колокольчиков, красные вспышки и ослепляющие искры со всех сторон. Больно. Опасность близко. Я попал в ловушку, и никак не могу найти из нее выход. Закрываю глаза, которые режут отблески от монеток, нанизанных на тонкие стальные нити, и в груди расползается тень, что все это время спала.

Не сейчас. Нет. Я ведь тебя поглотил без остатка, уничтожил и одержал победу. По позвоночнику пробегает судорога острой боли, суставы выворачиваются под мой рык и хрустят кости с хрящами морды. Агония.

Я карабкаюсь на звон колокольчиков и вспышки света. Возвращаю свое тело. Свои глаза, руки, ноги. Прорываюсь сквозь боль и конвульсии. Ладони и колени утопают в мягком мху, и кто-то накидывает на меня расшитое заговоренной нитью шелковое полотно, предугадывая попытку зверя захватить мое тело.

— Господин, — слышу голос своего безымянного слуги.

Меня мутит, из носа течет кровь и голова раскалывается, будто по затылку каждую секунду бьют молотом. Слуга помогает мне встать на слабые ноги, и придерживает за плечи, чтобы я не упал и вглядывается в глаза:

— Вы меня слышите, Альфа?

Лес полнится трелями птиц и шелестом молодой листвы. Весна. Вытираю кровь под носом. Между стволами натянуты струны с колокольчиками, монетками и красными обрывками ткани.

— Долго же я за вами тут бегал, — слуга вглядывается в мои глаза. — Искал, ловушки расставлял.

Рык. Глухой и настороженный, и в нем я узнаю свою прелестную женушку. Оглядываюсь. Стоит мохнатая красавица у зарослей орешника. Прижимает уши, скалит клыки и не мигая смотрит на меня. И я не чувствую в ней человека. Волчица от кончика хвоста до черного влажного носа.

— Ну, привет, крошка, — обнажаю зубы в улыбке. — Я же тебе говорил, что вернусь, а ты мне не верила. Выходи, малышка, на свет. Побегали и хватит.

Рык Илины нарастает. Она требует, чтобы ее Альфа явился к ней немедленно, а его сдерживают шелк и чары, в котором я чую мастерство Мариуса и свой запах. Видимо, шкатулка, которую я однажды обагрил кровью, пригодилась. Старый хитрый черт.

— Вряд ли ваша супруга вас сейчас понимает, — едва слышно отзывается слуга.

Она хочет кинуться на меня, сорвать полотно, но не рискует. Колокольчики и монетки ее нервируют и пугают. А еще она тяжело дышит.

— Будешь хорошей девочкой, то твой пушистый дружочек вернется, — недобро щурюсь. — Ненадолго, чтобы не наглел. Сволочь хвостатая.

Гневно урчит в ответ. Неуклюже, тяжело и переваливаясь с лапы на лапу, обходит по кругу пятачок с зачарованной ловушкой. С подозрением поглядывает на колокольчики, нервно облизывается, и я понимаю, что Илина как-то округлилась. Видимо, мой зверь ее балует мышами.

Вновь смотрит на меня исподлобья с настойчивым рыком, а после вскидывает морду к кронам и воет. Зовет его, и я под волной боли падаю на колени.

— Нет, гадина, — цежу сквозь зубы я, вглядываясь в ее желтые звериные глаза. — Никакого тебе пушистика с мышами. Я вернулся. И, моя милая, я серьезно займусь его перевоспитанием, а то устроил тут волчий цирк.

Бросается к нам, но под звон колокольчиков резко разворачивается и отпрыгивает в сторону. В этом прыжке и тихом золотом треньканье на ветру я улавливаю удары трех сердец. И речь не про меня и слугу, что мрачно молчит, а про Илину и…

— Вот черт, — шепчу я, всматриваясь в волчью морду, искаженную оскалом неприязни. — Только не говори, что ты…

— Да, милорд, — хмуро отзывается слуга. — Ваша супруга в положении.

Илина срывается с места. Продирается с рыком через кусты и скрывается в лесных тенях. Минута шокированного молчания, и мой рев летит к кронам, распугивая певчих пташек.

— Илина!

Она игнорирует приказ вернуться, и я смеюсь на грани истерики:

— Вот дрянь… — с трудом встаю, зло отмахиваясь от слуги и поскрипываю зубами, — да я на тебя всех охотников спущу. Бежать некуда, Илина. Я тебя везде достану.

Глава 19. Будет больно

Врываюсь в приемную залу, шагаю мимо Старейшин, которые, вероятно, рулили тут в мое отсутствие. Среди них — мой дед, Первый Старейшина, который недовольно кряхтит:

— Вернулся?

Остальные старики лишь переглядываются. Сквозь витражи окон преломляется лучи солнца и расползаются на каменном полу и ковровой дорожке цветными пятнами. Меня при каждом шаге пробивают болезненные судороги и дикая ярость, но ее сдерживает шелковое полотно. Золотые зачарованные нити раскалены и обжигают кожу.

— Какие новости? — поднимаюсь на возвышение и опускаюсь на трон, обитый белым бархатом.

— На несколько месяцев в лес ушел… — зло начинает мой дед и хмурит седые брови.

— Тому были причины, — низко и утробно рычу я в ответ. — Верховный Жрец, вероятно, тебе доложился, раз ты тут со своими дружками поселился. Если так, то должен был сказать, что опоил меня отравой.

— Где Илина, твоя супруга? — зло щурится.

— Все еще в лесу.

При упоминании имени Илины, кажется, желудок переворачивается, а кишки связываются в узел. Голова гудит, а позвоночник будто идет трещинами. Адски больно. И я на грани обморока, но я вышел на свет и я не уступлю придурочному волку, который готов привести все к краху из-за Илины и оставить своих потомков диким зверьем.

— Мы все знали, что вы вернетесь, Альфа, — заискивающе говорит один из Старейшин, и мой дедуля закатывает глаза, — Лес не отказался от вас. Ваша сила неоспорима.

— Да хорош подлизывать, — дед кривится.

До сих пор бесится, что я его попер с места Альфы по воле Леса. Вот теперь заведует стариками и делает вид, что очень важный в своем статусе Первого Старейшины.

— Вы свободны, — закрываю глаза под новой волной боли и едва сдерживаю рык.

Мышцы словно режут ржавым ножом, а под ногти загоняют иглы, смазанные ядом. Во рту чувствую вкус крови.

— Тяжко тебе? — спрашивает дед, когда старейшины покидают гуськом приемный зал.

Поднимаю взгляд и глухо рычу на него, намекая, что и ему пора оставить меня.

— Вестар совсем плох стал, — хмурится.

— Да пусть уже сгниет где-нибудь в кабаке…

Дед к нему всегда тепло относился. Баловал, потому что тот был мягким и ласковым к нему.

— Займись им, Ивар. Он твой брат.

— Я не буду с ним нянчится, — сплевываю кровавую слюну и вытираю губы. — Мне жену надо вернуть из леса, дедуль. И он меня подставил с одной лишь целью. Знатно мне поднасрать.

— А ты как бы и ни при чем, да? — наклоняется и вглядывается в глаза. — Видел я твою шлюшку. Симпатичная девочка и талант у нее в чарах есть, но я не считаю, что она тебе сейчас поможет в таком состоянии. И, кстати, как ты думаешь, кто развел Мариуса на эту тряпку-то, чтобы выцарапать тебя из леса?

— Ты? — хмуро отзываюсь я.

— Верни жену и займись братом, — дед прикладывает руку к моему лбу, и на секунду боль отступает. — У тебя жар.

— Я в курсе.

— Ты должен взять себя в руки, Ивар, и показаться на публике с женой, — убирает ладонь. — И с братом. Приведи уже их в чувство, дружочек. Никто не просит тебя нянчиться с ними.

Шагает прочь, у дверей притормаживает и оглядывается:

— Тряпку все равно придется снять.

— Я знаю, — медленно выдыхаю и встаю, и меня охватывает сильная судорога.

— Будет больно, Ивар.

— А ты откуда знаешь? — смотрю на него исподлобья.

— Кровь у нас с тобой одна и она дурная.

Стискиваю зубы, сбрасываю заговоренный шелк, и с меня словно кожу содрали наживую с кусками мышц. С криком падаю на колени, ослепнув от боли, в которую ухожу с головой на несколько минут.

— Милостивая Луна… — очухиваюсь на спине и сглатываю. — Стоило предупредить…

— Я предупреждал.

Зверь предпринимает попытку прорваться, но я сжимаю кулаки и с рыком стискиваю зубы, не позволяя ему взять под контроль даже мизинец на ноге:

— Она будет рядом, но на моих условиях.

Глава 20. О, нет...

— Господин, охотники вернулись… С вашей супругой…

Я и так это знаю. До меня долетает обрывки ее ярости, ненависти и звериного отчаянья вместе с тихим поскуливанием.

В приемную залу двое охотников втаскивают Илину. На морде намордник из железных прутьев. Глаза бешеные, вся пасть в кровавой пене, лапы закованы в цепи. Дергается, рычит и беснуется. Белая шерсть в багровых разводах.

— Это ее кровь? — спрашиваю я, перекатывает в кулаке два золотых шарика, которые сдерживают моего волка.

— Нет, — отвечает один из охотников, а другой несет мне корзину, накрытую шерстяным одеялом. — Нам пришлось ее отбить от дикой стаи, Дуглас и Валис тяжело ранены. Это их кровь.

В корзине скулят, кряхтят и фыркают, и у меня хрустит позвонок за позвонком болью. Охотник ставит корзину у моих ног, и откидывает одеяло. По моему лицу пробегает болезненная судрога. Два белых слепых волчонка тыкаются друг в друга в поисках материнской груди. Они голодны, напуганы и зовут маму.

Илина рычит, дергается в желании разорвать цепи, и я прячу золотые шарики в карман, глядя в ее желтые дикие глаза.

— Вот вы и дома, моя милая.

Наклоняюсь к корзине и аккуратно подхватываю волчат, в которых чую только звериную кровь. Два мальчика. Разевают беззубые пасточки, скулят, и их мать клокочет в бесполезных попытках освободиться. Как же больно видеть в своих сыновьях лишь слепых зверят.

Мне на колени накидывают зачарованное полотно, в которое я торопливо кутаю волчат, но ничего не происходит. Лишь их поскуливание становится громче и отчаяннее.

— Я предупреждал, что может не сработать, — раздается хриплый голос Мариуса из темного угла в глубине зала. — Они не прожили с матерью первого оборота в утробе, Ивар, и были рождены волчицей.

Закрываю глаза и медленно выдыхаю. И сейчас я борюсь не со зверем, а с самим собой в желании свернуть Илине шею, но толка от этого никакого не будет, ведь истрачу свой гнев лишь на дикую тупую волчицу, которая и не поймет ничего.

— Мариус… — хрипло шепчу я.

Он выходит на свет с шелковой тряпкой в своих тощих руках. Черный балахон, жидкие седые и сальные волосы, блеклые глаза.

— Миледи, может вам все же показаться, — спрашивает он Илины, которую сотрясает рык и злоба. — Ну, как хотите…

Накидывает шелковое полотно на Илину, но золотые нити не вспыхивают чарами, которые бы вытянули эту капризную и упрямую дрянь из волчьей шкуры. Рык, рев, клекот, но человек так и не просыпается под гнетом зверя.

— Прекрати! — Мариус садится на корточки перед Илины, обхватывает ее морду ладонями и встряхивает, вглядываясь в ее глаза. — Твое упрямство дорого обойдется твоим детям и тебе самой!

А после зачитывает шепотом наговоры, но история повторяется. Ничего не происходит. Илина из-за своей тупости и слабости позволила зверю завладеть ею, а ему и дела нет до чар, которые предназначены для человека.

— Госпожа, — в залу врывается бледная Лида, служанка Илины. — Милостивая Луна!

Расталкивает охотников, отпихивает Мариуса и решительно сдергивает с Илины шелковое полотно:

— Милая моя!

С ужасом осматривает окровавленную шерсть, касается цепей и намордника, игнорируя хриплый рык, и оглядывается. Ее глаза округляются, когда она замечает на моих руках двух попискивающих волчат:

— О, нет…

Несколько секунд оторопи, и она шепчет:

— Они голодные, Господин. Они должны быть с матерью. Им же от силы несколько дней. Не будьте так жестоки.

Встает, подплывает и мягко забирает из моих рук волчат, а я хочу разнести здесь все в щепки. Стал отцом, а радости нет. Только злоба и отчаяние.

— Госпожу в покои, — Лида заботливо прижимает к груди волчат. — Я ею займусь.

— Да она тебя сожрет, куколка, — снисходительно хмыкает Мариус.

— Пусть так, — шагает мимо. — Но перед этим я попытаюсь ее накормить, вымыть и привести в порядок. Шерсть у нее вся в грязи и колтунах.

Глава 21. Верните Госпожу!

Что это странная девица ко мне пристала? Залезла в мое логово с мокрой тряпкой и морду протирает:

— Перед сном надо умыться, Госпожа.

Руки бы ей откусить, но нет в ней агрессии или желания навредить.

— Ну, не рычите… Я же знаю, что вы меня все равно не укусите. И вам, я смотрю, понравился шатер из одеял и подушек, да? Так…

Тянется к волчатам, и я скалю зубы. Не трогай. Они мои.

— Спокойно, — всматривается в глаза. — Их тоже надо приучать к гигиене, Госпожа.

Протирает их мордочки и шепчет:

— Мои сладкие пирожочки, Госпожа, — и вновь всматривается в глаза. — Я бы хотела знать, какие бы вы им имена дали.

Она меня утомила, фыркаю ей в лицо и облизываю волчат, которые тихо ворчат и зевают.

— Помните эти ленты? — помахивает перед глазами цветными длинными веревочками. — Я вплетала вам их в волосы по утрам.

Надоела. Тащит в мое логово всякие странные штуки и чего-то от меня ждет. Играть, что ли, хочет? Какие сейчас игры? Я заперта, мой Альфа бросил меня и уступил место двуногому, который взял меня в плен.

Скрип, и я с предупреждением рычу, улавливая в воздухе цветочный аромат. Девица с лентами выглядывает наружу и шипит:

— Уходи, Гриза.

— Я хочу их увидеть.

— У тебя совсем совести нет? — вот теперь я улавливаю в этой тщедушной девице ярость.

— Я не враг.

— Очень даже враг. Ты в этом тоже виновата, Гриза. Она же к тебе всегда была добра и мила, и вот так ты платишь за доброту?

— Но я его люблю…

— Его зверь выбрал ее, Гриза.

— А человек меня.

— Люди часто делают неверные решения и выборы. Говоришь о любви, но остаешься рядом, когда ему плохо и больно от борьбы со зверем, который рвется к Нареченной. Ни один разрыв у людей не сопровождается кровавым потом. Ты не любишь его, Гриза.

— Вот соглашусь с юной особой в шалаше из одеяла и подушек, — раздается третий голос. Хриплый и надтреснутый, как сухая веточка. — Это упрямство, а не любовь.

Надоели. Встаю, мягко отталкиваю девицу с ленточками в сторону и с рыком выхожу. Белый старик делает шаг. Пригибаю голову к полу, готовая прыгнуть на него.

— Госпожа желает, чтобы вы ушли.

— Увы, — старик вздыхает. — Я не уйду, — оглядывается на вторую черноволосую девицу, которая в ужасе смотрит на меня, — а вот ты уходи. Я осуждаю твое любопытство, потому что оно не подпитано надеждой, что Илина вернется, а ее дети встанут на две ноги.

— Это неправда…

— Ты можешь на себя хоть сотню зачарованных цацок навесить, но я вижу твои мысли, Гриза.

Мой рык становится громче и настойчивее. Если девицу с ленточками я не трону, потому что я к ней привыкла, то старика и черноволосую точно покусаю. Волчата улавливают мое недовольство и тоже ворчат, тыкаясь мордочками в подушки.

Черноволосая фыркает и уходит. Раздается скрежет. Дверь заперли на несколько замков. Старик хмурится, и его глаза вспыхивают волчьим огнем. Его зверь хочет подойти ближе, познакомиться и поприветствовать моих волчат.

— Что у тебя в руках, милая, — ласково обращается к моей человечке.

— Ленточки. Госпожа их любила… — жалобно всхлипывает, и я облизываю ее лицо, потому что я не люблю слезы, но это не помогает. Она срывается в рыдания, — ничего не выходит. Ни песни, ни ленточки, ни ее платья. Я пытаюсь, но ничего не получается… Она не вернется.

— Это мы еще посмотрим, — хмыкает старик.

— Верните мне мою Госпожу! — девица выползает из логова и решительно встает. — И она не только мне нужна, но и ее детям, и… — сердито замолкает и отворачивается, зло буркнув, — и ее мужу.

— Не нравится тебе Альфа?

— Лучше бы его медведь задрал, — обиженно шепчет и испуганно ойкает, прижав пальцы ко рту. — Я не хотела этого сказать…

Старик тепло и тихо смеется. Затем он замолкает, жует губы и говорит:

— И в этом случае не вышло бы ничего хорошего, дитя.

— Я понимаю, но… — топает ногой и рявкает, — бесит!

Старик шагает ко мне, игнорируя рык. Знает, что я не кинусь на него, потому что он старый и немощный, и пользуется этим.

— Ладно тебе, — садится на корточки и обхватывает мою морду теплыми ладонями, — дай я на тебя взгляну, Илина.

Я облизываю нос в беспокойстве. Всматривается в глаза, кого-то ищет внутри меня. Вынюхивает и подзывает неразборчивым шепотом. Слышу требовательно поскуливание волчат и вырываюсь из рук старика, который улыбается:

— Не был бы я Верховным Жрецом, крошка, если бы не отличался упрямством и сдавался в самых сложных ситуациях. И не будь у тебя волчат, я бы поднял вопрос о том, чтобы отпустить тебя в лес с концами, но ты мать и дети твои должны быть оборотнями, а не дикими волками.

Глава 22. Отказываешься от сыновей?

— Милейшие у тебя сыновья, — Верховный Жрец заходит в кабинет. — Кстати, некоторые специально рожают детишек волчатами. Считают, что так они будут сильнее и крепче, но у нас не тот случай.

— Ты не ходи вокруг да около, — цежу сквозь зубы. — Можно что-то сделать?

— Я бы предложил поить волчат человеческим молоком, но это вряд ли сработает, — беспардонно падает в кресло и вытягивает босые ноги, глядя на Мариуса за моей спиной. — Ты со мной согласен?

— С каких это пор Верховного Жреца интересует мое мнение?

— Ты бы со своими талантами мог быть на моем месте, — Жрец вздыхает. — Но ты ушел, и вот я отдуваюсь за тебя. Думаешь, приятно заправлять стариками и решать проблемы молодняка, у которых мозгов, как у белочки?

— Довольно, — сжимаю кулаки. — Вы тут не для того, чтобы свои старческие скандалы устраивать.

— Последний вопрос и все, — Жрец хитро улыбается и вновь смотрит на Мариуса. — Ты камушек Вестару, зачем отдал? Какие цели преследовал?

— Это уже два вопроса, — шипит Мариус. — И мы с Альфой все обсудили. Я готов понести наказание после того, как все разрешится.

— Жадность взыграла?

— Довольно, — тихо повторяю я. — Мы теряем время.

Я не вывожу двух стариков. И они оба меня подставили. Один Кристалл Забвения продал брату, другой опоил зельем, которое меня ослабило. И я должен вытащить Илину из шкуры волчицы не только ради сыновей, но и ради себя. Если она встанет на две ноги, то мой зверь немного затихнет. Мы в связке. Если ее волчица на свету, то и мой волк рвется к ней, раздирая внутренности болью.

— Почему Гриза до сих пор в замке? — Верховный Жрец вскидывает бровь. — Мариус не сказал, что ее стоит отослать?

Я не могу подпустить Гризу к себе, потому что все заканчивается вспышками боли, слабостью и яростью зверя, но и не желаю отправить ее к Чародеям обратно. Не хочу я этого делать и вопрос уже не привязанности, а в моем упрямстве. Я должен переломить ситуацию под себя, обуздать зверя и настоять на своем.

— Ты отказываешься от сыновей? — неожиданно спрашивает Верховный Жрец. — Ивар, ты должен принять решение. Если ты ставишь на кон свою человеческую сущность, то исходи уже от ее желаний. Давай ослаблять и обрывать связь с той замечательной и недовольной волчицей. Теперь она выживет, потому что сейчас связана уже не только с тобой, но и с сыновьями. Да, будут дикими волками, но живыми и по-своему счастливыми вдали от того бардака, который ты тут устроил. В принципе, это уже даже вопрос уважения и милосердия к ее зверю. Хочешь быть с Гризой? Тогда отказывайся от Илины и волчат. Возможно, твоя великая любовь к чародейке одарит тебя новыми сыновьями и дочерьми.

— А как же Лес… — начинает Мариус, и Жрец смеется.

— Лес будет рад белой и злой волчице и двум сильным волчатам, — спокойно взирает на него. — В его милости не только мы, глупые и потерянные перевертыши, но дикие звери. И их судьбы тоже важны.

Мариус в ожидании решения переводит на меня взгляд. Отказаться от Илины и детей? Сейчас, когда мои люди в курсе, что она родила?

— Жрецы со Старейшинами тебе подыграют, Альфа, — Верховный Жрец улыбается. — Будет созван Совет и стаи, которые услышат наше решение отпустить Илину в лес, потому что она одичала и ей место в лесу среди ее сородичей. Она не первая, кто убежит на свободу к ежикам, бурундукам и медведям. Да, трагедия сравнимая со смертью, но объясним все волей Леса. Отчасти это правда. И своим человеческим безумием я тебя пойму. Любовь всегда терзала сердца людей и толкала их на смелые шаги.

— Да тебе разве она знакома? — скрежещу зубами.

— А тебе? — Жрец умиротворенно улыбается. — Возможно, вы с Гризой созданы друг для друга? Конечно, не по воле Матери Луны. Не будем отрицать, что и люди находят пару под стать себе.

— Я слышу издевку.

— Очень зря, Альфа. В любом случае, хочешь вернуть жену, то Гризы здесь не должно быть. Реши вопрос с ней, — встает и оправляет свой балахон, — а я пойду прогуляюсь по саду и успокою мысли.

Глава 23. Упрямая волчица

— Свободна, — говорю я под глухой рык Илины, которая затаилась в шалаше из одеял и подушек в углу нашей спальни.

Ее упрямая служанка скрещивает руки на груди и заявляет:

— Госпожа вам не рада.

Стискиваю зубы и сжимаю кулаки, и ведь голос на нее не повысишь. Мохнатая фурия бросится из своего логова в желании порвать меня на куски. Выправляю рубаху из-под пояса штанов, выравнивая дыхание, и решительно оголяюсь.

— Что вы делаете? — взвизгивает служанка и трусливо выбегает из спальни.

Из-под одеяла высовывается наглая волчья морда со злобным оскалом. Судорога боли и медленно выдыхаю.

— Здравствуй, моя очаровательная женушка. Как наши сыновья?

Илина не настроена на легкую и пустую болтовню. Сделаю шаг и кинется.

— Что же ты, моя милая. Это же я.

Скидываю сапоги, и рык нарастает. У меня охвачено болью все тело. И даже кончики волос, что само по себе полный абсурд.

— Ты пугаешь наших детей, — медленно снимаю штаны. — И не стоит при них скандалить. Ты так не считаешь?

Согласен со Жрецом, она бы отлично вписалась в лесные красоты, кусты и заросли. Белая ловкая и неуловимая тень, что очень любит мышей. И имею ли я право решать за Илину, что ей и волчатам место в диком лесу?

Конечно, ее волчица только за то, чтобы оказаться на воле, но что бы сказала сейчас ее человеческая половина? Согласилась бы она с тем, что ее сыновья должны прожить недолгую жизнь в шкуре волков?

Сквозь кожу пробивается шерсть, лицо с хрустом вытягивается, и опускаюсь на четыре лапы. Возможно, я не вынырну из волчьего омута, но чем дольше я давлю в себе зверя, тем меньше сил у меня остается на его контроль. Боль отступает, моя волчица замолкает, навострив уши, и с недоверием облизывается.

Я тосковал и хочу делать подойти. Принюхиваюсь и улавливаю уютный теплый запах молока и шерсти. Кто-то в темноте ворчит. Шаг, и она с рыком выныривает из уродливого логова. Хочет цапнуть за нос, но я отпрыгиваю в сторону, повиливая хвостом. Это же я. Ты меня не узнала? И кто там скулит? Пусти меня к ним!

Вновь бросается ко мне, но я уворачиваюсь от ее зубов. Гоняет меня по всей комнате, но когда я резко притормаживаю, разворачиваюсь и вскидываю морды, открывая шею для укуса, она зло бодает меня и сбивает с ног. Но не смыкает челюсти. Всматривается в глаза, огрызается и прячется в логове.

Бесшумно следую за ней, заглядываю в странную нору и замираю под предупредительный рык. Покусает, прогонит и больше не пустит, если ей что-то не понравится. У ее бока поскуливают волчата, и пахнут они не только молоком, но и мной. Принюхиваюсь к их шерсти и под пристальным взглядом желтых глаз облизываю пушистые спинки.

Мои. Был я и она, а теперь нас четверо. В восторге утыкаюсь носом в шею моей волчицы, облизываю ее морду, а она в ответ недовольно фыркает. Я чувствую ее усталость, тревогу и тихую радость, что я рядом, и за нами наблюдает тот, кто притаился во тьме. И он в силах отнять ее у меня и уже навсегда.

Он в раздумьях, и его мысли черные и острые. Я должен уступить ему сейчас место, чтобы он понял меня и увидел, что я всего лишь хочу защитить тех, без кого и ему будет больно. Эти неуклюжие волчата и его крови. А еще я хочу услышать не только рык, но и тот мелодичный голос и почувствовать в шерсти тонкие теплые пальцы. Она целовала меня в нос, смеялась, лезла руками в пасть и расчесывала шерсть. А еще она вкусно пахла. Теперь я этот запах не чую. И я бы хотел облизать не только шерсть волчат, но и их кожу, лица и пальчики, а после услышать смех. Мне нравится смех, и он давно не звучал в моей жизни.

Вглядываюсь в желтые глаза и тихим примиряющим рыком прошу довериться мне. Впереди нас ждет что-то страшное, тоскливое и холодное. Она вздыхает и роняет голову на подушку. Закрываю глаза, и ухожу.

Без боли, надрыва возвращаю себе свое тело. Впервые за долгое время зверь отошел в сторону без моих попыток его загнать в тень. Илина не рычит, не фыркает и не скалит зубы. Лишь морщится.

— Кто бы мог подумать, — хрипло шепчу я, — он соскучился по твоим песням.

В мое бедро утыкаются два влажных носа, и следует тихое недовольное ворчание. Пытаются то ли укусить меня, то ли найти титьку, но, так или иначе, они злятся, недовольные своей неудачей.

— Знаешь, дорогуша, — подхватываю волчат и кладу их под бок Илины, — я не думал, что ты переиграешь моего зверя в своем упрямстве. Это впечатляет.

Утробно и глухо ворчит, прогоняя меня из уютного, мягкого и теплого гнезда.

— И не только вы тут мать, Ваше Пушейстество, — выползаю из шалаша и встаю на ноги, — но и еще одна особа, которая и подумать не могла, что родит двойню.

Разминаю плечи, шею и неторопливо одеваюсь. Не так я представлял себе семейную жизнь. Нет, у меня не было особых романтических ожиданий, но то, что сейчас происходит даже для меня полная дикость. И теперь я завидую обычным смертным людям, у которых нет проблем со зверем.

Выхожу из спальни и кидаю беглый взгляд на сердитую служанку Илины, которая притаилась возле ниши с софой.

— Вызови ко мне Гризу.

Хмурится, презрительно поджимает губы и с места не двигается:

— Выполняй приказ, — иду по коридору, утопающему в зловещем полумраке. — Либо выметайся.

Глава 24. Уходи

— Ты звал меня, любимый? — Гриза тихой тенью входит в кабинет.

В свете тусклых свечей она выглядит особенно печально и настороженной.

— Звал.

Предстоит очень сложный разговор, и я не знаю как его начать. Возможно, мне стоило его поднять в тот день, когда мой зверь уловил в воздухе скорую встречу с Нареченной. Это было куда честнее, чем сейчас прогонять влюбленную чародейку, которая осталась со мной вопреки всему.

Гриза всматривается в лицо и делает пару шагов:

— Я так этого ждала. И ты выглядишь… — замолкает на несколько секунд и добавляет, — лучше, чем в прошлые дни.

Мой зверь не бузит, не злится и выжидает.

— Иди сюда.

Гриза с улыбкой закусывает губы, обходит стол и садится на колени. Обвивает шею и шепчет:

— Ты все же подчинил себе зверя?

Она ему не нравится. И не потому, что она отвлекает меня от Илины. Нет. Он и до встречи с ней не испытывал к ней симпатии. Прислушиваюсь к его недоверию, и его чутье цепляется за серьги в аккуратных острых ушках.

— Как твои сыновья? Я хотела на них посмотреть, познакомиться…

— Илина должна вернуться, — пробегаюсь по ее щеке пальцами и касаюсь правой серьги.

Рубиновая капелька на золотом крючке. Улавливаю тонкую вибрацию чар.

— А вернется ли она?

— Верховный Жрец сказал, что у него есть план.

— И ты ему веришь?

— Я должен попытаться.

Гриза ревнует. Глаза темнеют, и она поджимает губы.

— Без Илины мои сыновья останутся волками, — спускаюсь по шее к золотому ожерелью с кровавыми рубинами.

Я дарил ей эти цацки. Они подчеркивают ее бледную кожу, темные волосы и большие карие глаза, но, кажется, тогда рубины не были такими багровыми.

— Что будет потом, когда Илина вернется?

— Вопрос не в том, что будет потом, — вглядываюсь в ее глаза. — Вопрос в том, что ты должна сделать сейчас.

— Ради тебя я готова на все, — хрипло шепчет в ответ, — мой Господин.

Волк презрительно фыркает, а я очень доволен ее словами. Такая покорная, тихая и в то же время решительная.

— Ты должна покинуть замок.

— Что? — округляет глаза, и ее шепот надрывается, как тонкая ниточка. — Почему?

— Волчица защищает Илину в том числе и от тебя, — тихо отзываюсь я.

— Ты отказываешься от меня? Сейчас? — она вскакивает на ноги и сжимает кулачки. На глазах проступают слезы. — Ивар, я ведь никогда твоей жене ничего плохого не делала. Я была к ней добра…

Внимание зверя сосредоточенно на серьгах и ожерелье.

— Я должен вытащить ее, — спокойно отвечаю я.

— И я тут лишняя, да? — всхлипывает. — Это несправедливо. Я была всегда была рядом. Думаешь, мне было легко и просто? И сейчас после всего ты выбираешь ее.

— Я выбираю сыновей, Гриза. Кем я буду если откажусь от своей плоти и крови и позволю им быть диким зверьем? — смотрю прямо и открыто в глаза Гризы, по щекам которой текут слезы. — Или ты ждешь именно этого?

— Нет… Я не понимаю, почему я должна уйти…

— Сними украшения.

Я понимаю, что зверь не может учуять намерения, эмоции и чувства Гризы. Она спряталась за чарами. Вероятно, мне это и нравилось в ней, что я не слышал ее мыслей, как с другими людьми. Они не отвлекали меня и не царапали. С Гризой я просто наслаждался общением и близостью и отдыхал в тишине.

— Сними украшения, — повторяю я. — Дай тебя увидеть. И кольца тоже, — окидываю ее взглядом и обращаю внимание на атласную ленту в волосах. — И ленточку тоже.

— Ивар…

— Тебе есть, что скрывать от меня?

— Слушаюсь, Альфа.

Стягивает кольца, снимает серьги и ожерелье. Через несколько минут распускает волосы и откладывает ленту на стол к украшениям. И теперь я вижу не влюбленную девочку, а женщину, которая в ярости. Гриза не отводит взгляда, позволяет нырнуть в ее гнев и вычленить из него то, что она скрывала. Она желает смерти Илине. Она ее ненавидит. Никакого принятия и уважения к ней.

Она считает ее тупой, необразованной деревенщиной, которой место в лесу среди таких же дикарей, как и она сама. И именно она послала Вестару весточку, что я имею дела с Мариусом и отправил к нему посреди ночи слугу с интересным артефактом.

— Ты меня предала? — удивленно вскидываю бровь.

А до этого в мои письма Илине, когда та была в Храме Матери Луны, дописывала строчки, что я жду ее не дождусь, провоцируя на внезапное возвращение. Она хотела, чтобы Илина знала о наших отношениях.

— Ты должен был выбрать меня, — шепчет она и судорожно выдыхает через нос. — Меня. И ты должен был подчинить своего зверя, а не поддаться ему и сбежать в лес. Всего бы этого не было, если…

— Если бы я был сильнее? — улыбаюсь и закидываю ногу на ногу. — Если бы разорвал связь?

— Да. Ты должен был это сделать, — губы Гризы дрожат. — Ты идешь на поводу своей слабой стороны, Ивар. И ты это сам знаешь.

Я не чувствую в ней в любви. А я знаю, какая она, потому что ею была полна Илина, которой Гриза не желает уступать. Она решила, что это ее должны звать Миледи, целовать кончики пальцев и кланяться при приветствии. И если Илина всего этого дико смущалась, то Гриза жаждет поклонения, но без меня она его не получит.

— Возвращайся в круг Чародеев, Гриза. Я напишу им, что доволен твоей работой.

— И я не стану ползать перед тобой на коленях.

— А я этого не жду.

Хочет подцепить меня обидой и недоступностью, которая откликается в груди лишь раздражением. Я устал.

— И я должен был догадаться, что ты снюхалась с Вестаром.

— Может, я к нему и поеду, — вскидывает подбородок в надежде на ревность.

— Поехать ты можешь, но ты его не застанешь в его особняке, — хмыкаю. — Я тут неожиданно вспомнил, что он мой брат и что я несу за него ответственность. А теперь уходи. Слуги помогут тебе собрать вещи.

Глава 25. Чудовище

— Ты должен усилить воспоминания нашей крошки, — Верховный Жрец протягивает на раскрытой ладони Кристалл Забвения, — да так усилить, мой милый друг, что даже ты бы прочувствовал всю любовь к Ивару, обиду на него и пролил горькие слезы, будто ты и есть его обманутая жена.

Мариус молча смотрит на чокнутого Жреца исподлобья. Он не хочет усилять Кристалл, потому что не желает преисполниться ко мне влюбленностью моей супруги, ведь это полный абсурд. И он в принципе не умеет любить и не желает знать, каково это быть глупой обманутой девочкой.

— Ты сейчас серьезно? — наконец говорит Мариус. — Может, ты сам это сделаешь?

— Не хочу я тут рыдать перед Альфой в обманутых чувствах, — Жрец цокает. — Мне по статусу не положено.

— А мне, значит, положено? — рычит Мариус. — Я, мать твою, Темный Чародей!

— Ну вот! — Жрец улыбается. — Ты Темный, потому что в глубине души очень ранимый, однажды очень горько плакал и поэтому на всех озлобился.

— Я никогда не плакал…

— Ну вот! — Жрец улыбается еще шире. — Порыдаешь и освободишься от беремени непрожитых эмоций.

Если меня мутит от разговоров двух сумасшедших стариков, то мой зверь с интересом за ними наблюдает. Если бы он сейчас сидел за столом, то обязательно бы навострил уши и в любопытстве крутил головой.

— Альфа, — Мариус разворачивается ко мне. — Я готов голову потерять, но не усилять Кристалл. Можете сейчас же вырвать мне сердце, и дело с концом.

— Экий трус, — Жрец щурится. — Способен только исподтишка гадить, — повышает голос, — Кристалл — твоих рук дело! Ты его и можешь усилить! Я над ним неделями буду корячиться!

— Можно уточнить, — вздыхаю я и подпираю лицо рукой, — для чего надо усилять камушек?

— Объясни ему, — Жрец кивает в мою сторону, не спуская взгляда с мрачного Мариуса.

— Что есть человек? — Мариус задает вопрос, полный печальной философии, к которой я совершенно не готов.

Я улавливаю в стенах отголоски слез Гризы, ее криков на слуг и проклятий в мою сторону. Я мерзавец, подлец и негодяй. Забрал ее лучшие годы, обманул и оставил ни с чем. И не желает мне счастья и любви с тупой деревенщиной, которая должна была подохнуть в лесу от зубов бешеного бобра.

— Человек есть его воспоминания, — зловеще произносит Мариус, не дождавшись моего ответа. — Мы должны разбудить вашу супругу ее самым ярким и болезненным воспоминанием. Так как глубоко спряталась под тенью зверя, то Кристалл надо усилить… — щурится и обнажает зубы в улыбке, — и какой я молодец, что камушек не уничтожил.

Закрываю глаза и выдыхаю. Было глупо ожидать, что Илина вернется милой и улыбчивой девочкой. Она очнется в истерике, ненависти и в новом витке ярости с желанием сбежать и разорвать связь.

— Может, в лес ее, Альфа? — заискивающе шепчет Мариус.

— Делай свою работу, — открываю веки и с предостережением вглядываюсь в его мутные глаза. — Если откажешься, то о смерти можешь только мечтать.

— Я впервые сожалею о своих темных делишках, — бубнит Мариус под нос и подхватывает Кристалл Забвения с ладони Верховного Жреца.

Вертит его в пальцах и обреченно шепчет:

— Я могу попросить вас оставить меня одного?

— Нет, — отвечаю я.

— Это процесс очень интимный, Альфа, — Мариус сглатывает. — И вас в том числе может зацепить моими чарами.

— Посмотри мне в глаза.

Ныряю в его открытое для меня сознание, и среди его вялых мыслей не нахожу желания уничтожить камень. Он будто тот, кто поднимается на эшафот и смирился со своей скорой смертью. Мариус выполнит мой приказ, усилит Кристалл Забвения и это будут его из самых отчаянных чар.

А еще он полный идиот и ему пора на покой, потому что к нему подкрался старческий маразм. Только слабоумный мог вести дела с Вестаром, который на хвосте всегда приносит проблемы и беды.

— Да, нам лучше его оставить, — Верховный Жрец плетется к двери. — И кстати, от слабоумия помогают разные головоломки, Мариус. Могу несколько одолжить. Мне их в свою очередь подарил Первый Старейшина.

Следую за Жрецом, который в коридоре падает на софу у лестницы и складывает ладони на животе:

— Наворотил ты, конечно, дел. Даже Мариуса пробрало до самых его гнилых костей. А ему говорил, что на каждую хитрую жопу найдется… — замолкает на секунду и продолжает, — внезапное обстоятельство, которое эту самую жопу накажет.

— Не пристало Верховному Жрецу так выражаться.

Поднимает взгляд и усмехается:

— Это ты еще не слышал, как ругаюсь на остальных жрецов, Ивар. Это я лишь притворяюсь очень мудрым, спокойным и воспитанным. Я думаю, что в той жизни, которую я отдал, я был тем еще засранцем. Слушай, может, тебе в жрецы пойти?

— Что?

— Ты еще тот засранец.

— Давай Вестара в Жрецы.

— Нет, спасибо.

— А что так?

— Его тягу к вычурной одежде не искоренить. И будут Жрецы ходить в модных шубках, обтягивающих штанишках и красивой укладкой на голове…

— Не понял.

— Он вполне может занять место Верховного Жреца, — зевает и прикрывает рот рукой. — Провидицы увидели его в одних из своих видений и впали в истерику.

— Ты хочешь сказать, что у него есть потенциал?

— У каждого из нас есть потенциал, дитя, — серьезно смотрит мне в глаза. — Все зависит от обстоятельств, о которых я говорил, когда упомянул тощую задницу Мариуса.

Нашу увлекательную беседу прерывает крик, завывания и вопрос:

— За что?!

А через секунду из моего малого кабинета вываливает в рыданиях бледный Мариус, который роняет вспыхнувший белым светом кристалл, и в хрипло шепчет, размазывая по лицу слезы:

— Чудовище…

Глава 26. Она вас так любила...

— Отпустит твоего темного дружочка через несколько дней, — меланхолично говорит Жрец, когда Мариус всхлипывая скрывается в кабинете, одарив меня презрительным и обиженным взглядом.

— Ты хочешь сказать, что он теперь в меня влюблен?

— Не совсем, — Жрец улыбается. — Но ваши отношения теперь точно поменяются.

— Хватит надо мной насмехаться.

— Была история со мной одна, — Жрец встает, — я только несколько дней был Верховным Жрецом и мне приснилось, что вся жреческая кодла явилась ко мне в келью, разорвала меня на части и сожрала. Видимо, переволновался, и приснился такой вот ужас. И этот кошмар был очень правдоподобный, я очнулся с криками, слезами…

— К чему это все?

— К тому, что с тех пор я ни одному жрецу не доверяю, — разворачивается ко мне. — Это был просто сон, а отпечаток оставил неизгладимый. Вот и с Мариусом будет так же. Он все прекрасно понимает, что твоя интрижка с Гризой его не касается, но осадочек останется. И он точно никогда не поверит в любовь и Истинность. А сейчас дай мне платок.

В моей жизни творится полный абсурд. У меня ведь все было под контролем, а теперь я скатываюсь в дикое безумие с рыдающим Темным Чародеем, ехидным Верховным Жрецом и женой-волчицей. Протягиваю жрецу платок, и он ухмыляется:

— Будь на твоем месте Вестар, он бы оценил по достоинству этот цирк. Он бы посмеялся.

— Да уж не сомневаюсь.

— Он из кожи вон лезет, чтобы свою жизнь окрасить в эпатаж, иронию, а у тебя все само по себе получается, — встряхивает платком. — Даже ты тут его уделал. Узнает, патлы свои шелковистые повыдирает.

— Да хорош тут хохмить, — цежу сквозь зубы. — Я не в духе.

— А я думаешь в духе? — шагает к Кристаллу и вздыхает. — Тот, кто много шутит, обычно самый печальный человек.

Наклоняется, аккуратно подхватывает Кристалл Беспамятства, накинув на него платок, и распрямляется, тихо покряхтывая:

— Мариус, ты там как?

— Оставь меня! Ненавижу тебя!

— Может, ты хочешь сладенького?

Молчание, и Жрец вздыхает:

— Я на кухне заприметил клубничный пирог. Разбитое сердце только сладким и лечится.

— Я тебя убью.

— Я понял, весь пирог хочешь.

Жрец шагает мимо, шаркая босыми ногами:

— Ты хоть ему скажи пару ласковых слов, Альфа.

Я зря вернулся. Лучше бы я остался диким волком в весеннем лесу, где все просто и понятно. Никаких тебе жрецов, чародеев. Только игривая волчица рядом, и вы с ней бегаете вокруг старой ели сытые и довольные.

Через пять минут мы стоим у двери спальни, и жрец мрачно обращается к стражникам:

— Волчат надо забрать.

И теперь в нем нет ни тени шутливости или насмешки.

— Волчат забрать, — повторяет он, — хвостатую красавицу, вероятно, придется связать. И где эта тряпка Мариуса. Ее тоже тащите сюда.

— Миледи будет против, — тихо говорит один из стражников.

— А что делать? И девку ее тоже из комнаты выведите, — Жрец разминает плечи. — В темпе, милые.

Слуги приносят зачарованное полотно, и стражники с парочкой ловких охотников решительно вваливаются в спальню. Крики, рык, грохот, уговоры успокоиться и не кусаться на грани ругательств и проклятий, но зверь во мне терпеливо ждет, не распознав во мне намерений навредить его Нареченной.

— Да что же ты опять задумал, ирод проклятый?! — орет в мою сторону служанка Илины и пытается вырваться из крепкого захвата. — Да чтоб тебе пусто было! ты ее проклятие, наказание!

Ее тащат прочь, а мне суют поскуливающих испуганных волчат окровавленные руки в глубоких равных укусах:

— Милорд…

Я прижимаю подвывающих пушистых сыновей к груди, и тут мой зверь подает голос. Легкие заполняет вибрация тихого и ласкового рыка, и волчат замолкают, настороженно фыркнув.

— Иди, папаша, погуляй, — Жрец переводит на меня усталый взгляд.

Я молча киваю и иду по коридору, прижимая к себе волчат и прислушиваясь к надрывному вою Илины, которая ничего не понимает. Обездвижили, детей забрали, и ее Нареченный опять куда-то уходит.

— Пасть ее свяжите, — доносится сердитый голос Жреца. — Она ведь мне руку откусит по локоть! Миледи! Вспомните о приличиях! Зубы у вас, конечно, очаровательные, но такая агрессия не к лицу молодой особе!

Спускаюсь по лестнице к визжащей служанке, что яростно отбивается от стражи:

— Я должна быть с ней!

Замечает меня и затихших волчат в моих руках, и замирает. В злобе шипит:

— Избавиться от нее решил?

— Вернуть, — сажусь на ступень и поднимаю взгляд. — Думаешь, я способен убить жену?

— Да, — отталкивает стражников, который отступают от нее на шаг. Поправляет юбку и кривит губы. — Она же вам так мешает!

— Ночь сегодня сложная, поэтому пропущу твою дерзость мимо ушей, — усмехаюсь. — И я доволен твоей верностью Госпоже.

— Отдайте их мне, — дышит тяжело и хрипло, а взгляд дикий и гневный.

— Нет.

— Вы еще им шею свернете…

— Совсем ополоумела?

Молчит, поджав губы, и через минуту говорит:

— Она вас так любила… — сжимает кулаки. — К черту вашу истинность, Альфа, потому что та любовь, что была в ее человеческом сердце, была чистой и настоящей. Да, наивной, глупой, но живой! И именно такой любви посвящены стихи поэмы и романы в вашей библиотеке! А вы лжец и чурбан! Ваша история должна окончиться одинокой и холодной старостью!

Разворачивается, вскидывает подбородок и уходит, преисполненная возмущением и презрением. Вздрагиваю, когда толстые каменные стены пронзает мерзкий звук, будто раскрошили осколок стекла в порошок. Кристалл Забвения разбит.

Глава 27. Что под одеялом?

— Зверь - друг человеку, а не враг, — кряхтит старик, вглядываясь в мои глаза. — Ладно девка из тебя не очень умная, но ты-то чем думаешь?

Веревки стягивают пасть, и я глухо рычу в ответ. Где мои волчата? Почему их забрали?

— Я твоим родителям пообещал, что я верну тебя, Илина, — старик скалит зубы, — а я привык сдерживать слова. И я даже не знаю, кто из вас двоих с Иваром выбешивает меня больше всего.

Вот бы откусить его морщинистое лицо вместе с его носом. Обманул меня своей слабостью и немощностью.

— Знакомая штучка? — разворачивает платок.

Прозрачный камень на его ладони переливается белыми искрами, и я замираю в нехорошем предчувствии.

— Это твое, Илина. Знаешь, а твой муж вроде бы и сглупил, когда воспользовался артефактом, а вроде бы и нет. И ведь его бы интрижка все равно вскрылась однажды и не будь камушка, то вариантов для тебя бы никто не нашел. Череда ошибок, жадности и глупости привела к твоему спасению. Как удивительна наша жизнь.

Мне ни отползти, ни вырваться, ни дать бой. Шерсть на загривке встает дыбом, и язык прилипает к небу. Я дергаюсь, и старик с улыбкой крошит прозрачный камушек. В его пальцах вспыхивают искры, и на меня обрушивается видения полные боли. Не физической, а иной. Она рвет меня на куски, пронзает кости, плавит костный мозг. Меня охватывает страх. Эти вспышки ослепляют, оглушают криками и бьют меня невидимым молотом. Я раскалываюсь на куски…

— Мой Альфа, Мой Господин… — шепчет Гриза в губы Ивара.

Нет, нет, нет! Мой кошмар вернулся, и он вырывает меня из тишины и темноты, стискивая сердце когтистой лапой. Я вновь бегу по лестнице, по лесы и за мной гонятся гончие Ивара.

— Пустите меня! — кричу я, и кто-то накидывает на плечи одеяло.

Нет, не одеяло. Шелковое полотно, которое потрескивает острыми искрами. Лицо обхватывают теплые сухие ладони, и барабанные перепонки царапает хриплый шепот:

— Илина…

За вспышкой обиды и ревности меня охватывает паника. У меня что-то отобрали! Что-то очень важное! Отняли и спрятали!

— Илина…

Размытое пятно становится четче в тусклых отсветах свечей, и я вижу морщинистое лицо старика.

— Где?!

— Что? — он мягко улыбается и развязывает мои руки и ноги.

Я его отталкиваю, вскакиваю и бегаю по разгромленной спальне. На коврах пятна крови, в углу какой-то шалаш из одеял. Кидаюсь к нему, заползаю внутрь, переворачиваю подушки в поисках своего сокровища, но не нахожу.

— Где?! — откидываю одеяло и в ненависти смотрю на спокойного Верховного Жреца, который стоит посреди спальни и наблюдает за мной, как старая змея на бешеного птенца. — Где?!

— Что именно?

— Я не знаю! — срываюсь на визг. — Верните!

Сквозь кожу пробивается жесткая шерсть. Я его сожру.

— А вот нет! — вскидывает в мою сторону руку и грозит пальцем. — Вернем, но не волчице. Тебе вернем, Илина.

Цепенею под его холодным взглядом и тихо спрашиваю:

— Точно вернете?

— Да, — Жрец медленно кивает. — Только возьми себя в руки, милая.

Вдох и выдох, и сквозь боль возвращаю себе контроль. Волчица бесится, рвется в кровавый бой и готова выгрызть глотку каждому в замке.

— Как ты себя чувствуешь?

— Где?! — рявкаю я и вытираю слезы дрожащей рукой.

— Будет жестоко тебя сейчас томить, — разворачивается, делает шаг к двери, и кидаюсь за ним.

— Назад, — оглядывается и щурится, когда я замираю. — Дыши. И тряпочку накинь.

Ждет, когда я укутаюсь в шелковое полотно, и вздыхает:

— Я теперь знаю, как выглядят безумцы.

— Что вы забрали у меня?! Что?! Отдайте! Верните!

— Увидишь.

— Тогда поторопись!

Вот поэтому я ненавижу жрецов. Наглые, напыщенные болваны, которые возомнили себя властителями чужих судеб! Везде лезут, всё портят и к остальным относятся с высокомерным пренебрежением.

— Тон, юная леди, смените. Перед вами Верховный Жрец, а мальчишка с конюшни.

Стискиваю зубы, выдыхаю через нос и в гневе выплевываю каждое слова:

— Прошу меня извинить.

— И не дергаемся, да? — расплывается в улыбке. — Ждем и не даем зверю воли. Ты меня услышала? А то не видать тебе того, чего ты так жаждешь вернуть. И это не пустая угроза, Илина.

— Я… — сглатываю и содрогаюсь в волне острой боли, — поняла…

Жрец выходит, дверь запирают, и меня пробивает судорога от скрежета замка. Я не в силах собрать мысли в кучу и понять, что происходит, меня будто вернули из мертвых и затем вырвали сердце. Я мечусь по спальне, кутаясь в полотно, расшитое зачарованными золотыми нитями, что сдерживают разъяренную волчицу.

Я должна быть сейчас в лесу, а не в замке Ивара. Я отказалась от своей прежней жизни, и вернулась в нее в еще большем отчаянии. Ожидание растягивается вечностью, и я теряю крохи надежды. Я захлебываюсь в рыданиях, содрогаюсь в ужасе и желании разорвать свою грудину, чтобы заткнуть кровоточащую рану подушкой.

Оседаю на ковер в бурых пятнах крови, задыхаюсь, и вновь раздается скрежет замка. Замираю, и в спальню проскальзывает бледная Лида, моя служанка, с корзиной, накрытой одеялом.

— Госпожа…

Торопливо семенит ко мне, всхлипывает и ставит корзину передо мной. Вытирает слезы с щек тыльной стороной, и я сипло и сдавленно шепчу:

— Что там под одеялом?

Глава 28. Один громче другого

— Что там? — повторяю я и, не дождавшись от всхлипывающей Лиды, сбрасываю одеяло.

В корзине спят два волчонка. Белые и пушистые. Носик к носику спят, тихонько сопят, а моя волчица рвется их облизать, утащить в логово из одеял и подушек и спрятать под собой. Я издаю удивленный свистящий звук.

— Это ваши сыновья, Госпожа…

— Сыновья? — поднимаю обескураженный взгляд. — Откуда?

Очень глупый вопрос, но после пробуждения я на большее неспособна. Я родила Ивару сыновей в лесу? Касаюсь ноющей груди, и понимаю, что это правда. Я стала матерью.

Волчат фыркают, проспыаются и поскуливают. И глазки они, похоже, открыли совсем недавно. Голубые, как у отца, и я закусываю губы, чтобы не заплакать от отчаяния и умиления.

— Вас вернули, Госпожа, чтобы ваши дети не остались дикими волками.

Аккуратно подхватываю волчат на руки, вглядываюсь в их хорошенькие мордочки, и они зевают, раскрывая свои розовые пасточки. Двое.

— Милостивая Луна, — шепчу я и прижимаю волчат к груди.

Такие теплые, мягкие, уютные и мои. Мои. Волчица настороженно затихает. Я признала ее волчат, и готова жизнь за них отдать, как и она в свою очередь. Хочу скрыться в логове, но Лида шепчет:

— Госпожа, может, лучше на кровать?

Помогает мне встать, продолжая лить слезы, обнимает меня и опять всхлипывает:

— Я так рада, что вы вернулись…

А после кидается к шалашу. Срывает одеяло и возвращает его на кровать. Затем решительно бросает к нему подушки:

— Вот так.

Подводит меня к кровати, укладывает и накрывает меня с волчатами одеялом. Гладит по голове, а затем и вовсе целует в висок. Вот это да. Моя служанка, которая всегда держала со мной дистанцию, внезапно проявила ласку и дружескую симпатию.

— Я скучала. Если бы вы не вернулись, то я с вами бы в лес ушла.

— Зачем?

— Жила бы в хижине отшельницей и ждала бы, что однажды ко мне в гости прибежит белая волчица.

— Пришлось бы прибегать с зайчиком, — вздыхаю я, — а то отшельница бы умерла с голода.

Лида смеется сквозь слезы, шмыгает и убирает локон волос за мое ухо.

— И… Ивар… вернулся… Да? — тихим и слабым голосом спрашиваю я.

— Да, он первым и вернулся, — отрешенно отвечает Лида, — и только потом вас охотники с сыновьями притащили. И вы некоторых хорошо так погрызли.

Ивар сдержал свои угрозы, что вернется в самый внезапный и неожиданный момент. Странно, что на цепь не посадил, как обещал мне в том разговоре в карете.

— И, наверное, выгонит он меня, — шепчет Лида.

— Почему?

— Я ему лишнего наговорила, — отвечает едва слышно. — Была очень резкой, грубой и честной, но…

Муторно. Ко мне вернулись мои воспоминания о его предательстве. Яркие, сочные и во всех подробностях. Одно дело на словах узнать, что твой муж имеет с чародейкой связь, а другое — увидеть все своими глазами. Закрываю глаза, прижимаю себе ворчливых волчат и выдыхаю. Мне сейчас не об интрижке Ивара надо думать, а о сыновьях, которые тыкаются в меня холодными носами и сердятся. Кажется, это мама, но какая-то другая. Где теплый мех, где язык и ласковый рык?

— Маленький ежик засыпает в лесу, — шепотом запеваю я с закрытыми глазами.

Есть, конечно, в волчьей жизни своя волшебная и дикая романтика, но моя волчица не смогла удержать возле себя Лунного Когтя и теперь, когда очнулась, беготня по лесу под звездами и луной не так меня манит. Я хочу услышать крики своих детей, коснуться их пальчиков, увидеть их улыбки и дать имена.

И не так я хотела стать матерью. Пробыть в беспамятстве, родить волчат и потом вернуться в слезах и криках, обожженная темными воспоминаниями. И меня впереди ждет встреча с Иваром. И раз он не отпустил злую волчицу с волчатами в лес, то не намерен отказываться от сыновей. Да, он меня не любил и я для него была обузой, однако он желал наследников.

Я могу сейчас вновь уйти под тень волчицы, чтобы у его сыновей и шанса не было стать оборотнями, но меня накажут за мое упрямство. И имею ли я право лишать своих крошечек отрастить пухлые ручки и ножки? Кем я тогда буду? Идиоткой, которая станет мстить мужу через детей?

— Укрылся листочками, — шепчу в темноте, сдерживая тихой колыбельной волчицу, — и сладенько спит…

Сквозь сон слышу, как Лида просит ее выпустить, как поскрипывает дверь и как шушукаются обеспокоенная стража. Когда она шепчет, что госпожа вернулась, я улавливаю в их выдохах облегчение, но с поста своего не уходят, ведь лишь от Альфы должен поступить приказ оставить леди и ее милашечных сыновей без присмотра.

Меня будит покряхтывание, которое перерастает в рык и громкое поскуливание, которое дрожит болью и страхом, и затем раздаются надрывные крики и возмущенный плач. Я сама вскрикиваю, потому что судороги первого оборота перекидываются и на меня.

В окна бьет солнечный свет, и сбрасываю одеяло. На мятых простынях лежат пухлые малыши с белой шерсткой на ушках и щечках. Орут, открывая рты, сучат ножками и по их щекам текут слезы.

— Милостивая Луна, — в дверях стоит Лида с подносом, — это случилось… — округляет глаза и смеется, — случилось! И орут-то как! Один громче другого!

Глава 29. Я пытался

— И каково оно, — хрипло спрашивает Вестар, — быть отцом.

Это забавно, что в момент растерянности и дикой усталости я спустился в подземелье к брату, которого запер на тяжелый замок. С удобствами, конечно, запер. В его камере и кровать с простынями, бархатные подушки, свечи в изящных подсвечниках, ковер и даже гобелен на стене. Хотел его кинуть в тесную и темную каморку, но решил, что вся эта роскошь будет для него издевкой.

— Раз молчишь, то тебе роль отца не очень, да? — Вестар сползает с кровати на ковер.

— Я еще не понял.

— В смысле не понял? — переворачивается на спину. — Что там понимать-то?

— Они могут остаться волками…

— Отшлепай их по пушистым жопкам и поставь в угол, — Вестар хмыкает. — Точно тебе говорю, сработает. Хотя… вот со мной не сработало. И не сработает, Ивар.

— Я тебя отсюда не выпущу, пока мозги на место не встанут.

— Слушай, я же извинился, — бубнит он. — Ну, хотел взять тебя на слабо, поиздеваться чуток, но… искренне сожалею, что пошел против тебя, Альфа.

Ни черта он не сожалеет. Голос пусть и уставший, но все равно полон насмешки и надменности. Скоро, возможно, уже этой ночью его начнет ломать. И он тоже это знает.

— Слушай, давай ты меня выпустишь и я не буду отсвечивать?

— За твою шкуру переживает дедушка, — приваливаюсь спиной к толстым холодным прутьям. — Ты его любимчик.

— А ты себе уже выбрал любимчика? Или ты совсем решил пойти вразнос и никого из своих сыновей не любить?

— Ты несешь полную ахинею.

— Но я восторгов так и не услышал.

Какой тут восторг, если я совершенно не понимаю, как быть отцом. Да, я знал, что у меня будут дети, но появились они не так, как я ожидал. Илина не мельешила перед глазами с животом, не приставала ко мне, чтобы я его погладил и почувствовал, как толкается ребенок. Ничего этого не было, и у меня не было времени осознать, что моя жена беременная.

Илина в своей приторной манере подготовила бы меня к тому, что родит мне наследников. Засыпала бы в моих объятиях, выбирая имена, и мурлыкала бы о том, что они будут похожи на папу, но ничего этого не было. Мне вручили волчат постфактум.

Илина должна была ходить по замку беременной. Она должна была меня раздражать выбором ткани для рубашечек и пеленок. Вокруг нее водили бы хороводы слуги, жрицы, повитухи, и в замке творилось бы полное безумие с истериками, беготней и письмами с официальными поздравлениями.

Я должен был объявить о беременности своей супруги на званом ужине и получить в ответ тосты и восторженный вой от каждого оборотня в лесу в день рождения моих сыновей.

Но ничего этого не случилось. И меня это злит. Я стал отцом и этот момент в моей жизни окрасился в оттенки абсурда и дикой усталости.

— Ты мне нашего папашу сейчас напоминаешь, — Вестар вжимает лицо в прутья и косит на меня безумные глаза. — Он тебя поздравил? А мама?

— Обещают приехать, — мрачно отвечаю я. — Обошлись пока без поздравлений, потому что до них долетели нехорошие слухи.

— Ты только не говори, что я тут. Я, конечно, у дедушки любимчик, но полное разочарование для отца и мамули.

— Для отца, может быть.

— Ой ладно тебе, — ревниво шипит Вестар. — Мать всегда скатывается в слезы, когда видит меня.

— Так ты веди себя с не прилично.

— Не могу.

— Почему?

— Я очень сложная эксцентричная натура, которая желает, чтобы ее все любили, но делает так, что ее презирают и ненавидят, — Вестар обхватывает прутья и скалится в жуткой улыбке. — Но теперь на твоем фоне, не такой уж я и бедокур, да?

— Угу, — скрещиваю руки на груди и гипнотизирую черного таракана на потолке.

Упадет или не упадет? Шевелит усами и бодренько бежит к трещине между камнем и деревянной балкой. Странно, что Вестар еще не высказал свое “фи” насчет соседей.

— Так у тебя две новые роли? Роль отца и роль неидеального сына? Да ты в смятении. Как неидеальный сын может стать хорошим отцом?

Я молчу. Мы давно с Вестаром не говорили так много, как сегодня. И впервые за долгое время я не хочу свернуть ему шею. Он остался все тем же придурочным младшим братом, но его издевки меня не задевают.

— Есть у меня соображения на этот счет, — понижает голос до шепота. — Я могу их высказать, многоуважаемый Альфа?

— Говори.

— Чтобы стать хорошим отцом, — едва слышно отвечает, — надо быть хорошим мужем, братец.

— Я пытался, — пожимаю плечами. — У меня ведь получалось.

— Я тебе не про пытаться, дубина, а про быть. Разницу чувствуешь? И так все просто, но в то же время сложно. Прямо философия всей нашей жизни.

Замолкаем, и в тишине улавливаем детские крики, что пронизывают стены и потолок подземелья. Это вопли боли и первой метаморфозы, которая тянет сухожилия, мышцы и выворачивает суставы.

— Я хочу их увидеть, — шепчет Вестар, крепко сжимая прутья, — потому что я должен выбрать себе любимого племянника, Ивар.

— Для начала я их сам должен увидеть, — медленно выдыхаю и шагаю прочь. — И взять на руки.

— И поцелуй свою женушку в лобик от моего имени, — Вестар бросает мне вслед пренебрежительные слова, — и скажи, что я соскучился.

Глава 30. На то была воля Леса

Лежу на подушках, удерживая двух голодных и недовольных малышей у груди, и недоумеваю. Вот я стала матерью, но не так, как я об этом мечтала. Я хотела насладиться месяцами беременности, прожить тошноту по утрам, удивляться тому, как растет живот и как в этом животе кто-то толкается. Я лишилась многого. И даже не по вине Ивара, а по своей наивной дурости и недалекости.

В его связке человек-волк все же сильнее человек, который обещал мне, что вернется и устроит мне сладкую жизнь, и я как-то не подумала что наши прекрасные волк и волчица могут зачать потомство в лесу.

Скрежет замков, засова и в спальню входит Ивар. Лида, которая в сторонке перебирает платья, напрягается и враждебно поджимает губы.

— Оставь нас, Лида, — тихий и мрачный голос Ивара не обещает непринужденного и легко разговора о чудесной погоде за окном.

Лида кидает на меня беглый взгляд, ожидая именно от меня приказа уйти, и я прекрасно понимаю, что она зря испытывает терпение Ивара. Даже если я скажу ей, чтобы она осталась, то ему никто не помешает вызвать своих верных псов, которые молча ее выволокут из комнаты.

— Иди, — шепчу я.

Да и нет мне смысла сейчас прятаться за спину служанки, пусть и очень хочется. Если и искать в ком-то поддержку и силу, то только в себе, ведь теперь я мать, а не только юная и глупая жена Лорда Северных Лесов.

— Тогда с вашего позволения я вызову портних, — Лида сдержанно улыбается. — Вам теперь потребуется больше свободы, и в старых платьях будет неудобно кормить двух детей.

Я киваю, пусть мне и все равно на обновки. Мальчики мои покряхтывают, косят друг на друга глазки и, кажется, удивляются тому, что они теперь без шерсти. Ивар молча наблюдает за ними и терпеливо ждет, когда Лида выйдет из спальни. Если его мысли скрыты от меня, то желание его зверя обрасти шерстью и прыгнуть на кровать я четко улавливаю. Обнюхать, облизать, лечь рядом и прижаться ко мне пушистым боком, похлопывая хвостом по матрасу.

Лида прикрывает за собой дверь, и Ивар выдерживает зловещую паузу и говорит:

— А с аппетитом у них все в порядке.

— Зачем ты пришел?

— Что за глупый вопрос, Или? — делает шаг, и у меня в груди нарастает желание спрятать малыше от него. — Они и мои сыновья, и ради них все это было затеяно. Не будь их, то бегала бы ты сейчас по лесу.

За его попыткой меня в очередной раз задеть, я улавливаю его растерянность. На моих руках его сыновья, которые будто появились из ниоткуда, и понятия не имеет, что теперь предпринять. Вот была цель их обратить в младенцев, а сейчас что делать?

— Я возьму их на руки, — решительно вглядывается в глаза. — Ты, конечно, будешь против.

— Естественно, — зло шепчу я, — но мое мнение разве тебя будет волновать?

Мои мальчики фыркают, отворачиваются от груди, и Ивар под моим настороженным взглядом тянет к ним руки.

— Ты не заслуживаешь их.

Раньше под этим взором, горящим голубым огнем, я таяла и тонула под густой нежностью, а теперь я полна даже не злости, а горечи. Его волк хочет в мои объятия, и мне больно от того, что наши звери не могут насладиться связью истинности и стать в ней единым целым из-за того, что нашим человеческим половинкам недостаточно нареченности для счастья.

— На то была воля леса, чтобы ты родила мне сыновей, — отнимает от моей левой груди малыша.

— Как удобно все объяснять волей леса…

Ивар игнорирует мою издевку, покачивает сына и вглядывается в его личико. Тот в ответ улыбается и щурит вспыхнувшие голубым сиянием глазки. Второй малыш на моих руках ревниво агукает.

— Давай и второго сюда, — шепчет Ивар, переведя на меня ожидающий взгляд.

Криками, визгами и попытками выгнать наглого “отца” я ничего не добьюсь. Лишь испугаю своих мальчиков, разгневаю Ивара, который обязательно найдет способ, как меня утихомирить и продавить.

— Я не хочу, чтобы ты держал их на руках.

— Я знаю, но увы, я их отец к твоему большому разочарованию.

Через пару секунд он прижимает мальчиков к себе, и те неразборчиво ворчат в его грудь, а после синхронно выдыхают с каким-то облегчением. Ивар молчит, едва заметно хмурится, и на его рубашке расползается два влажных пятна.

— Они… что… — обескураженно шепчет он.

— Да, они помочились на Альфу Северных Лесов, — натягиваю на грудь простынь, когда Ивар переводит изумленный взгляд на меня. — Какое неуважение к отцу.

Я едва сдерживаю в себе злорадный смех, когда мои сыновья невозмутимо срыгивают на Ивара и недовольно причмокивают. Я жду, когда мой муж в гадливости вернет мне сыновей и сбежит, но что-то не торопиться высказывать свое альфачье “фи”, пребывая в глубоком изумлении.

— Это неожиданный опыт, — наконец говорит Ивар, и я забираю у него сыновей, которые недовольно хныкают и вот-вот разрыдаются.

Я кладу их среди подушек и тянусь к чаше с водой. Смачиваю хлопковую тряпку и вытираю животики и пухлые ножки, игнорируя присутствие Ивара, который в удивлении смотрит на пятна на своей красивой шелковой рубашке.

— Им надо дать имена, — он встает. — И нам не придется отправляться в Храм Полнолуния, раз Верховный Жрец еще тут. У тебя уже есть варианты.

Поднимаю взгляд на него и шепчу:

— Я их если и скажу, то лишь Верховному Жрецу.

— Что ж, — ухмыляется, — посмотрим, чьи имена он одобрит.

Глава 31. Что ты пристал?

— А не рановато ли для молитв, дружочек? — в святилище беспардонно вваливается Жрец и присаживается рядом. — Хотя для молитв никогда не рано, но…

— Я хочу побыть один…

В круглом отверстии у потолка виден лишь кусок голубого неба. Правильные молитвы возносятся луне, которая светит в выдолбленное в камне окошко в полночь. Само святилище небольшое, без излишеств и пафосной красоты: голые стены, скамья и дыра у потолка. Мне тут никогда не нравилось, потому что это святое место больше похоже на тюрьму.

— Я, кстати, тоже считаю, что если молиться, то в лесу и под открытым небом, — Верховный Жрец закидывает правую лодыжку на колено и сосредоточенно разглядывает свою грязную ступню. — Занозу, кажется, вогнал.

Что мне грозит, если я сейчас задушу этого мерзкого старика, который мешает мне насладиться одиночеством в холодном темном закутке?

— Если задушишь, то тоже смерть найдешь через удушение, — Жрец ковыряется под пальцами ноги, — но это в случае, если ты меня задушишь без причины.

— Может, ты к лекарю пойдешь и он твою занозу вытащит?

— Я уже с ним успел поссориться.

— Что?

— А еще с главной кухаркой, — Жрец подслеповато щурится и рычит, — глубоко вошла, гадина.

— Так ты тут ходишь не только мне нервы мотаешь?

— Лекарь обиделся на мое замечание, что он неправильно сушит листья земляники, — Жрец кривит губы, — их надо сушить отдельно от всех трав, чтобы запах сохранился. Потом я указал еще на несколько недочетов, и он вызверился на меня, — поднимает взгляд. — Я ему посоветовал пустырника выпить, а он меня вытолкал из своего логова. Никакого уважения. А кухарка твоя… А она просто склочная баба.

— Ты добиваешься того, чтобы тебя отсюда с вилами и метлами выперли?

— Зато у моих Жрецов праздник сейчас, — ухмыляется, — как там люди говорят? Кот за двери, мышки в пляс?

— Ты зачем сюда пришел?

— Ты же хочешь поговорить.

— Нет, не хочу.

— Ну, конечно, — хмыкает и скалится в улыбке, — явился во Святилище просто так? В такую дыру приходят только тогда, когда хочется поговорить, а не с кем.

А о чем мне говорить? О том, что ко мне пришло осознание, что Илина определяла мою роль мужа и она же сделала бы меня отцом? Я не знаю, как выразить словами то, что я понял, сидя тут в тишине. В браке с ней я лишь отвечал ее ожиданиям, и таким же образом я смог бы и стать родителем. Она направляла меня, а теперь она не будет этого делать, и я растерян.

Илина все еще моя жена, но отношения придется выстраивать заново и вот вопрос: каким путем это делать, если она сейчас разгневана? И я тоже не сказать, что в хорошем расположении духа, потому что у меня ощущение, что меня закинули в быстрый и бурлящий поток и я тону. Где моя размеренная и понятная жизнь?

Я элементарно хочу нянчить своих детей в умилении, теплом семейном уюте и светлой привязанности к двум карапузам, но я этого не получил. Я ощутил под злым, настороженным взглядом Илины неловкость, страх и замешательство. И да, я бы предпочел, чтобы она улыбалась, прижималась ко мне, как раньше, и мечтательно вздыхала. Вот тогда бы мог почувствовать себя папой, а так… Моя жена не признает во мне отца своих детей, и этот гнев может перекинуться и на наших сыновей.

Я о детях думал слишком абстрактно и они были лишь дополнением к моему статусу, но вот они появились, и все куда сложнее. Я не хочу, чтобы они были просто моими наследниками, с которыми я буду видеться на утренних аудиенциях. Они — мое продолжение, часть меня.

— Вот ты где, — шипит Жрец и вытягивает из стопы тонкую черную занозу и хмурится, ее разглядывая.

— Может, тебе не ходить босым?

— Может, я сам разберусь? — вглядывается в мои глаза. — Не люблю я обувь. Я бы даже голым ходил, но увы, неприлично.

— Значит, тебе все-таки знакомы приличия?

— Конечно, но ты все не о том говоришь, соколик.

— Что ты пристал?

— Работа такая. Тебе же не с кем откровенничать, Альфа, — мягко улыбается, — и эту ношу я возьму на себя. Так бы ты мог с женой по душам говорить, но у вас не сложилось. Кстати, как она?

— А ты как думаешь?

— Не подпустила к детишкам?

— Подпустила, — тихо и хмуро отвечаю я, — а они на меня помочились.

— Да, дети это любят. И как ощущения?

— Тепло и мокро.

— Я же тебя не об этом спрашиваю.

— Я знаю.

Жрец поджимает губы, хмурится и с недовольным подается в мою сторону, вглядываясь в глаза:

— Вот и я тебя хочу задушить.

Сидим в молчании несколько минут, и я говорю:

— Мальчикам надо имена дать.

— Твои варианты?

— Ты сделаешь вид, что я назвал тебе имена, — поднимаю взгляд к круглому окну в стене.

— Не понял, — Жрец недоуменно моргает.

— Пусть они носят те имена, которые предложит Илина, — устало откидываюсь назад и касаюсь затылком холодного камня. — Тебе просто придется сделать вид, что ты и Мать Луна одобрили выбор моей упрямой жены.

— Все равно ничего не понимаю, но ладно, — пожимает плечами, а затем косит на меня взгляд. — Однако я бы настоял, чтобы вы это обсудили…

— Не получится. Не настроены мы на диалог. Она скалит зубы, а я в ответ не остаюсь в долгу.

— И что ты намерен делать?

— Иди уже, старик, — тяжело вздыхаю я. — Иди с моим братом поболтай. Ему там в подземелье одиноко.

— Точно, — Жрец поднимается на ноги и прихрамывая, шагает прочь, — о нем-то я и забыл. И ему-то бежать некуда.

Глава 32. Это будет символично

Меня сжирает любопытство. Верховный Жрец доведет Вестара до истерики или же мой брат встряхнет старика? В темном коридоре, которое ведет к лестнице в подземелье я сталкиваюсь с Мариусом, который шарахается от меня и вжимается в стену:

— Альфа…

— Тебя отпустило?

— Не совсем…

Глаза у него на мокром месте и полны обиды. Жуткий, тощий старик смотрит на меня, как девка которой я залепил пощечину.

— Может, вы меня уже отпустите во свояси? И ради этого я готов поклясться на крови, что буду верен только вам, — тут его голос предательски дрожит, — и больше никаких сюрпризов… Сжальтесь, Альфа. Я понес наказание, и оно куда серьезнее, чем смертная казнь.

— Да ты что?

— Вы мне сердце вырвали, — переходит на шепот, а затем его глаза вспыхивают гневом, и он прижимает ко рту ладонь. Сердито бубнит. — Да чтоб тебя. Это не мое! Не мое!

— Пока отпускать тебя я не намерен, — невозмутимо отвечаю я. — Скоро Вестара накроет, Мариус, поэтому рановато тебе в лес бежать.

— Я не думаю, что вашего брата можно спасти.

— Я же не спрашивал, что ты думаешь, — вглядываюсь в его блеклые глаза. — Ты же ему тоже среди прочих продавал пыльцу, настоечки, сборы.

— Но я его предупреждал… Говорил, чтобы он не злоупотреблял.

— Мариус, — шепчу ему на ухо и чувствую, что могу себя не сдержать и сломать ему руку, — Верховный Жрец просит, чтобы я тебя ему отдал. Наверное, на эксперименты. Будешь ерничать, спущу на тебя этого бешеного старого волка.

— Понял, Альфа, — сдержанно отвечает Мариус. — Тогда я с вашего позволения загляну к лекарю?

Киваю, и Мариус торопливо семенит прочь, а я спускаюсь в подземелье и прячусь в тени, вслушиваясь в тихую беседу Верховного Жреца и Вестара.

— Теперь у него еще сыновья есть, — недовольно говорить мой брат. — Просто прелесть. Сразу двое сыновей.

— Завидовать плохо, — безапелляционно заявляет Жрец.

— А ты, рожа бородатая, в силах был тогда перевязать истинность на меня? — глухо рычит Вестар. — Я же тебе этот камень притащил, чтобы ты не подыгрывал Ивару! Это было доказательство того, что он дерьмовый муж, который не справляется со своими обязанностями, и я…

— А ты наркоман.

— Не уходи от темы!

— Илина не рассматривала тебя, как замену, — недовольно покряхтывает Жрец. — Да и зачем она тебе? Чтобы что? Чтобы в очередной раз какие-то свои комплексы погладить, а затем Илину уничтожить в своих гулянках?

— А, может, я влюблен? — ехидно и вредно отзывается Вестар. — И, может, любовь прелестной жены моего брата излечила бы меня?

— Нет. Она любила Ивара. И ты сам прекрасно это знаешь. И ты не от зависимости должен вылечиться, а от зависти к брату.

— Да он урод похлеще меня!

— Вот опять завидуешь.

— Ну, серьезно! Без Истинной рядом со своей ведьмой он бы загнулся, — рассерженно шипит Вестар. — И спился бы похлеще меня, а я, возможно, стал бы новым Альфой!

— Не стал бы.

— И у меня бы было два сына! И Илина бы влюбилась в меня, потому что… ну, как в такого не влюбиться? Да и вообще, она всегда ко мне неровно дышала…

Возможно, мне стоит Вестара закопать в лесу. Ровно до этого момента я его слова слушал с легкой пренебрежительной улыбкой. Я всегда знал, что он спит и видит, как я теряю власть, скатываюсь на дно и теряю все. Ничего нового, но его наглость не знает границ. Теперь он решил, что Илина ему симпатизировала. Вдох-выдох. Он — самоуверенный тупой болван.

— Как ты возбудился-то, братец, — самодовольный голос Вестара подобен резкой оплеухе. — Да, будь Жрец посговорчивее и более падок на звонкую монету, то это моим бы сыновьям он давал имена, а не твоим. Кстати, может, еще есть вариант провернуть такой фокус? Я бы и его сыновей принял бы как родных.

— Мы же с тобой нормально поговорили, — выхожу из тени, — что ты опять начинаешь?

— А что ты ко мне этого старпера подослал?

Вестар кивает на Жреца, который оглаживает бороду и задумчиво кряхтит, вглядываясь в угол темницы моего брата:

— Ивар, надо бы его переселить в другое место… Тут плесень.

— Вот! — рявкает Вестар. — И воняет!

— Он сейчас этой плесени нажрется, и его пойдет по одному месту планы по спасению его шкуры, — спокойно продолжает Жрец. — Эта дрянь будет посильнее пыльцы…

Вестар замирает, глаза вспыхивают темными огоньками, и он медленно пятится к стене в желании слизать всю плесень с каждого камня. Он не в себе. Он болен, слаб и потерян в этой жизни, и я впервые чувствую липкую тьму в его груди.

— Вестар, он врет, — тихо говорю я, когда он хочет кинуться к стене и сковырнуть черной плесени. — Он опять издевается. И ты тут, похоже, надолго. Нам придется тебя долго приводить в порядок, чтобы у тебя был хоть мизерный шанс впечатлить мою жену.

— Да к черту тебя и твою жену, — он сжимает кулаки. — И твоих сыновей, — по его лицу пробегает судорога. — Выпусти меня, Ивар, и я клянусь, ты меня больше не увидишь.

— Раньше бы я тебя с готовностью выпнул, но не сейчас. Я тебя тут до твоей старости мариновать буду, Вестар. Буду на тебе в первую очередь тренироваться в роли строгого отца, который устал от капризов.

— Влип ты по-крупному, пупсик, — Верховный Жрец с покряхтыванием семенит мимо меня, — вот поэтому про чужих жен лучше молчать в тряпочку. Кстати, я настаиваю на том, чтобы Вестар был сегодня с нами на Ритуале. Это будет символично. Вы же тоже братья.

Глава 33. Няньки

Лежат мои пупсики, укутанные в шелковые пеленки, пыхтят и пытаются выбраться из тряпок. Я смотрю на них и поверить не могу в то, что родила и стала мамой. Уже почти полночь, и мы ждем в ясеневой рощице Верховного Жреца. Рядом вышагивает мрачный Ивар, который неожиданно разворачивается ко мне и говорит:

— Ты так и будешь молчать?

— А что я должна сказать?

В серебряном свете луны он сейчас больше похож на мстительного призрака. Лицо бледное, глаза горят, и легкий ветерок развивает его светлые волосы.

— Мы теперь родители…

— Да, — невозмутимо отвечаю я. — И?

— Или…

Я действительно не понимаю, чего он ждет от меня. Я могу ему сказать, что не хочу сейчас здесь сидеть на мягком пледе в его обществе, но, наверное, это не то, что он хочет услышать.

— У тебя не будет другого мужа, — недобро щурится он.

— Сейчас перейдешь к угрозам?

— Ты можешь не быть такой стервой?

— Прости? — вскидываю бровь. — И в чем же моя стервозность выражается? В том, что я не хочу вести с тобой странный диалог?

Сыновья наши тихо ворчат, морщат носы, и Ивар шипит:

— Не разговаривай со мной в таком тоне, Или. Не при детях.

— А себе ты не хочешь адресовать свои же слова? — медленно и недоуменно моргаю я. — Я тебя вежливо игнорировала, и это ты сейчас проявляешь ко мне агрессию.

— Так, — сжимает переносицу и медленно выдыхает. Затем смотрит на меня исподлобья и шепчет. — Но поговорить нам все равно придется. Один на один, Или.

— У меня нет такого желания…

— Я понимаю, — зло усмехается. — Это, конечно, вариант вежливо игнорировать друг друга всю оставшуюся жизнь с частыми срывами и волчьими свиданками…

Я отворачиваюсь. Его, видать, тоже тянет прыгнуть на четыре лапы, кинуться к нам и нырнуть в звериный чистый восторг, ведь такая ночь сказочная. Самое оно поваляться на траве, побегать, поиграть и насладиться друг другом. Я держу свою волчицу в узде, но эта борьба выматывает и за ней обязательно последует срыв. Нас тянет друг другу волчьими душами.

— Где же они?! — раздается голос Вестара, который выныривает из теней с дикой улыбкой.

Я встречаю его рыком, а Ивар преграждает ему дорогу.

— Ой ладно вам! Дайте посмотреть на моих племянников!

Во-первых, я удивлена, что Вестар тут, а, во-вторых, выглядит он, мягко скажем, не ахти. Волосы спутались, щеки впали, а под горящими глазами пролегли темные синяки.

— Прошу прощения, дорогая, за мой внешний вид, но как еще выглядеть узнику? — он отталкивает рыкнувшего Ивара и делает шаг.

Мои мальчики замолкают, округляют глаза и открывают рты.

— Милостивая Луна, да они же одинаковые, — охает Вестар.

— Ближе не подходи, — с предостережением шепчу я.

— А на ручки взять?

— Никаких ручек, — едва слышно отвечаю я.

— Ты мне разбиваешь сердце, Илина, — Вестар переводит на меня обиженный взгляд. — Твой муж меня запер, а ты ко мне так несправедлива. Неужели ты думаешь, что я могу навредить этим маленьким сладеньким куклятам? Да они же моя копия! Ты посмотри на них! Может, однажды милая белая волчица заглядывала ко мне в гости?

Я не успеваю возмутиться, как Ивар наносит Вестару по лицу быстрый удар, а после бьет в живот. Тот охает, валится на траву под удивленное агуканье малышей и прижимает ладонь к лицу:

— Согласен, это было лишним… Я сам не свой… Выполз из темницы и накрыло…

— Я тебе твой поганый язык однажды вырву, — клокочет Ивар, склонившись над братом.

— Я его попросил вести себя прилично, — к нам выплывает недовольный Верховный Жрец.

— Я ведь говорил, что это плохая идея выпускать его? — Ивар в гневе зыркает на него.

— Это станет милостью для него перед предстоящими ночами, — Жрец пожимает плечами.

— О чем вы? — тихо спрашиваю я.

— Твой муженек решил стать мне строгим папочкой и излечить меня от моих вредных привычек, — Вестар ощупывает лицо, — в том числе и от сквернословия и попыток тебя соблазнить.

Ивар хватает Вестара за грудки, рывком поднимает его на ноги и встряхивает:

— Прекрати паясничать…

— Я не могу, — цедит то сквозь зубы. — И да, я хочу заткнуться, но у меня не получается! Меня всего крутит! Мне больно! И у меня сейчас выбор невелик, орать или оскорблять всех вокруг… И жена у тебя еще краше стала… И теперь бы я ее не на ночь просил…

— Вестар! — повышаю я голос, и он косит на меня безумные глаза.

— Душа моя, просто ушки закрой и не слушай меня…

Да, ему больно, и мысли путаются в страхе, отчаянии и злости. И впервые улавливаю отголосок его зверя, который ворочается в его внутренностях и никак не может вырваться на свет. И нет, Вестар его не сдерживает и сам готов вспороть себя от пупка до глотки, чтобы выпустить волка, но вряд ли это поможет. Он будто забыл, как оборачиваться, и тому виной — дурман, которым он себя пичкал все эти годы.

— Пусти его, Ивар…

— Илина…

Теперь Ивар рвет на части ярость, которая перекинулась на него от брата, а Верховный Жрец стоит в сторонке и молча наблюдает за происходящим и не собирается вмешиваться.

— Разошлись, — тихо говорю я и встаю. — Немедленно.

И они расходятся. Молчаливые и удивленные, а я делаю то, о чем, вероятно, пожалею, но я вижу перед собой двух идиотов, родители которых упустили что-то важное в воспитании мальчиков. Я подхватываю одного малыша на руки и вручаю его Ивару, а затем награждаю вторым карапузом изумленного Вестара:

— А теперь мне надо переговорить с Верховным Жрецом. Они, кажется, обкакались. В корзине свежие пеленки, в кувшине вода. Займитесь делом.

— Обкакались? — в тихом шоке спрашивает Вестар. — Так это не от меня несет?

Разворачиваюсь и шагаю к Жрецу, который задумчиво жует травинку и хватаю его за руку:

— Пошепчемся?

— Илина! — подает голос растерянный Ивар.

— Не обращаем на них внимание, — шепчет Верховный Жрец и уводит меня в ночные тени. — Всячески игнорируем.

Глава 34. Иди у мужа спроси

— И не боишься? — хитро спрашивает Верховный Жрец.

Сажусь на корточки у ручья, загребаю ладошкой холодной воды и охлаждаю лицо с шеей.

— Один отец, а второй дядька родной, — тихо отвечаю я и вздыхаю я. — Конечно, боюсь, но пока никто не орет.

— Да там все в шоке.

— Как и я, — поднимаю взгляд. — Для Вестара есть надежда?

— Ты уточни, что ты имеешь в виду, милая.

— Его зверь вернется?

— А он никуда не уходил.

— Вы же поняли о чем я?

— А ты сама понимаешь, что делаешь? — Жрец вскидывает бровь.

— Любите вы загадками говорить.

— Видишь ли, Вестар из тех, у кого всегда должна быть больная страсть и привязанность, — Жрец щурится. — Если это будет не дурман с настойками и пыльцой, то это будет женщина. Могла быть еще религия, но я к себе его не возьму.

— Что?

— По одному месту пойдет жречество, если я его в храм затащу…

— Нет, вы вернитесь к той части с женщиной, — встаю я. — Мы ему должны невесту найти?

Жрец смотрит на меня со старческой снисходительностью, которая мне не нравится.

— Это будет в его духе привязаться к жене брата, — тихо и с угрозой говорит он. — Влюбиться в нее по уши, страдать от запретных чувств и в этом безумии чувствовать себя живым. Изводить всех вокруг своими чувствами, томно и многозначительно смотреть на объект воздыхания, писать письма… Оооо, — тянет со смехом Жрец, — да никакая отрава не сравнится с этим вулканом.

— Так… — обескураженно шепчу я и руки холодеют.

— И вот тебе путь к спасению от дурмана.

— Погодите…

— Но его может порешить Ивар, — Жрец пожимает плечами и скалится в нехорошей улыбке. — Прекрасно! Братоубийство, и виной всему — юная особа.

— Прекратите.

— О таком можно и поэму написать.

— Это у вас шутки такие?

— Тогда вариант один. Выпнуть Маркиза Вестара восвояси.

— Но тогда…

— Тогда он точно сдохнет где-нибудь под забором или в борделе. Это будет логичный конец для эксцентричного волка, у которого, видимо, какая-то родовая травма случилась.

— Да воспитали их двоих так! — рявкаю я. — Что один, что второй!

— А ты собралась их перевоспитать? Благородная цель, но ты же понимаешь, что никто из этих невоспитанных обалдуев не отстанет от тебя.

— Женим Вестара и точка. Где там его Истинная бегает? Вот пусть она его тормошит, — сердито заявляю я.

И я верю Верховному Жрецу, что Вестара может переклинить на мне, на моих сыновьях и “безответной любви”. Да у меня перед глазами четкая картинка стоит, как он весь такой красивый и печальный сидит и пишет стихи. Кучу стихов, потому что нет у него границ. Страдает и водит гусиным пером по бумаге в полумраке, окруженный свечами.

— Не все встречают своих Нареченных, дитя.

— У меня с мужем проблемы! — охаю я. — Так мне в довесок еще и его брата? Да вот сдались они мне сейчас оба! Милостивая Луна!

— Зато это будет держать твоего мужа в тонусе. Глупая деревенская девица оказалась роковой волчицей, на которую имеет виды его брат. Ты бы могла сыграть на этом, но это плохой совет от Жреца. Такие советы раздают обычно коварные подружки, — смеется и оправляет свой балахон, — но я сам очень люблю всякие интриги, скандалы и прочую мишуру. За милым спокойным болотом неинтересно наблюдать.

— А я хочу в болото, — цежу сквозь зубы. — В спокойное и уютное болото без измен, чокнутых Жрецов, придурочных братьев.

— Пошли в Жрицы? Память у тебя заберем и будешь блаженной курицей в Храме Матери Луны? Вот там болото так болото.

— С вами невозможно вести разговор! — топаю ногой.

— Это потому, что ты молодая, — Жрец сплевывает травинку. — Пожила бы с мое и сама бы посмеялась над происходящим. И посмеешься, но нескоро. Сейчас время для страданий, метаний и истерик. Всему, как говорится, свое время.

Сжимаю переносицу, делаю несколько вдохов и выдохов. Толку-то сейчас мне топать ножками перед ехидным стариком, который наслаждается теплой ночью и моей растерянностью. У него-то ничего не происходит в жизни и ему скучно.

— Ладно, — поднимаю я взгляд. — Я с вами хотела поговорить об именах.

— Я тебя слушаю.

— Какие имена выбрал Ивар?

— Иди и спроси у него. Он мне сказал, но мое дело имена перетереть с Лесом и Матерью Луной.

— Они хоть приемлемые?

— Вполне, — неторопливо обходит меня по кругу. — И думал над ними он долго и сосредоточенно. С умом подошел.

— Скажите, а?

— Иди и спроси.

В бессилии поскрипываю зубами. Да, я на Ивара обижена и не хочу с ним разговаривать, но нездоровое любопытство всегда было частью меня. И вдруг он выбрал дурацкие имена, которые Жрец из вредности одобрит? Я не могу этого допустить.

— И я думаю, что ваша связь настолько крепка, что имена вы могли выбрать одинаковые, — Жрец разворачивается ко мне и мягко улыбается.

— Анрей и Эрвин? — недоверчиво и шепотом спрашиваю я.

— Удивительно, — охает он. — Это точно магия. Разве такое возможно?

Минуту стою с открытым ртом, но затем срываюсь с места:

— Вы лжете! Я вам не верю! Ивар! — спотыкаюсь и чуть не падаю.

Оправляю подол платья, оборачиваюсь на Жреца, который заинтересованно разглядывает веточку молодого ясеня и рычу:

— Обманщик.

— Ничего подобного, — кидает на меня хитрый взор. — И хватит меня уже оскорблять.

Глава 35. Папа и мама

— Ивар! — выскакиваю из кустов и замираю.

Сидят Ивар и Вестар на пледе и держат кое-как замотанных в свежие пеленки моих сыновей. Что старшие, что младшие — удивленные и обескураженные. На несколько секунд я сама теряюсь от зрелища, которое, к моему стыду, умиляет, но я беру себя в руки и сердитым шепотом повторяю:

— Ивар!

— Что? — подает тот тихий голос. — Мы справились.

— Сами, конечно, чуток изгваздались, но да, справились, — подтверждает Вестар, и малышня расплывается в улыбках.

В таких хитреньких и коварных улыбках, которые опять выключают меня на несколько секунд. Ну, какие сладенькие бусинки. Встряхиваю волосами и сжимаю кулаки.

— Ивар!

— Да что? — мой муж хмурится, и его маленькая бусинка на руках копирует его гримасу.

— Какие ты имена выбрал? — делаю решительный шаг.

— Я их сказал Жрецу.

— Я должна знать. Этот твой Жрец хитрее лисы в курятнике, — медленно выдыхаю я. — Говори, какие имена выбрал.

Наши сыновья агукают, копируя мои интонации, и Вестар закусывает губы, чтобы не засмеяться.

— Ивар, я должна знать.

А он насмешливо вскидывает бровь:

— Теперь нам остается уповать на волю Леса, какие имена будут носить наши сыновья, дорогая.

— Не будь козлом.

Цежу я сквозь зубы и прикусываю язык, потому что сыночки мои округляют глаза, открывают рты и восторженно сучат ручками.

— Тон смени, дорогая.

— Ивар… — перехожу на рык, и пупсики мои тоже рычат.

Ну, как рычат. Фыркают, урчат и слюни пускают.

— Я сейчас лопну от умиления, — Вестар прижимает к груди моего малыша. — Настоящие волки. И все в маму. И глазки у нас как горят.

И действительно горят. Я думаю, что обычные смертные перепугались бы от двух пухлощеких младенцев, у которых глаза во тьме сияют голубыми огоньками, но для меня то, что я вижу… Я не знаю, как объяснить то чувство, в котором я сейчас тону. Это нежность с диким восторгом и осознанием того, что они “мои” и что я готова ради них умереть. И мне не будет страшно отдать за них жизнь.

— Анрей и Эрвин.

— Что? — недоуменно спрашиваю я и выныриваю из густой нежности к своим детям.

— Анрей и Эрвин, — повторяет Ивар, всматриваясь в мои глаза. — Вот их имена.

И в его взгляде я вижу, что и он, если потребуется, пожертвует своей шкурой. И это не попытка обмануть меня, задобрить или усыпить мою бдительность. Сейчас на пледе среди ночных теней сидит не супруг, не мой Истинный, а отец. И этого не изменить и придется принять. Кроме лунных уз нас теперь связывают и сыновья. И это куда серьезнее, чем то, что было между мной и Иваром до их рождения.

— Когда этот старый хитрый Жрец успел тебе все рассказать? — шепчу я и прячу руки за спину, что скрыть дрожь в пальцах.

— Ты о чем?

— Это мои имена, — едва слышно отвечаю я.

— Они пришли мне только сейчас на ум, — Ивар щурится. — И что ты за игру затеяла?

— Я? — охаю. — Эти имена я придумала, а твой Жрец тебе все рассказал.

— Да когда бы он успел? Кстати, где ты его потеряла?

— Извините, — подает голос Вестар. — А кто из них Анрей и Эрвин?

Я выдыхаю через нос. Ивар держит на руках Анрея, а Вестар — Эрвина. Я так решила, и об этом точно не говорила Жрецу.

— У тебя Эрвин, — отвечает Ивар, не разрывая со мной зрительного контакта.

Мои мысли и разум сокрыты от него, и он не пытался в них прорваться. И если Верховный Жрец ничего не говорил Ивару, то как… Как ему удалось узнать имена наших сыновей? Неужели старый хитрец прав, и мы настолько связаны, что нам не надо некоторые вещи даже обсуждать, чтобы прийти к единому мнению?

— Приятно познакомиться, Эрвин, — Вестар с улыбкой заглядывает в румяное личико племянника, а после поддается в сторону Вестара и всматривается в глаза второго малыша, — и Анрей.

— Мать Луна и Лес еще не дали мне своего ответа, — из черных теней прихрамывая появляется Верховный Жрец.

— Да хорош, старый, — Вестар переводит на него недовольный взгляд. — Даже я слышу, что возражений у Леса и Луны нет. Тут аж все стихло.

— А тебя, что, отпустило, раз ты тут уши развесил на ветру?

— А этих двоих, похоже, наоборот, прихватило, — Вестар расплывается в улыбке. — В гляделки играют. Не моргают уже минуты две.

— Как-то у нас тут торжественной церемониальности не хватает. Непорядок, — Жрец с наигранной печалью вздыхает. — Так… — устало озирается, отступает и разводит руки в стороны. Набирает полной грудью воздух и глубоким низким голосом, от которого меня пробивает дрожью, говорит, — и нарекаем вас Анреем и Эрвином.

Трава вздрагивает под легким порывом ветра и в воздух медленно поднимаются желтые светлячки. Вспыхивают огоньками и летят к ночному небу, неторопливо кружась в хаотичном танце. Анрей и Эрвин замирают, и в следующую секунду смеются звонкими колокольчиками.

— Ну, хоть кто-то тут оценил мои старания, — Жрец выдыхает и опускает руки. — И не верьте своей мамке, что я лжец и обманщик.

Я оглядываюсь и чувствую, как по щеке бежит слеза.

— Ладно, извинения приняты, — он рассерженно отмахивается от меня и переводит взгляд на Ивара. — А ты, давай-ка, по всем правилам метнулся за праздничной дичью.

Не дождавшись ответа, шагает к нему, аккуратно забирает из его рук Анрея, который тут же хватает его за бороду.

— Зайчика хотя бы принеси, Альфа. Можно даже белочку, но это совсем несерьезно будет.

Глава 36. Как спалось?

— Это что? — спрашиваю я, глядя на гору мертвых полевок на столе.

— Полевки, — едва слышно отвечает главная кухарка, а за ее спиной прячутся ее помощницы. — Альфа принес.

Я прижимаю кулак к губам, закрываю глаза и медленно выдыхаю, чтобы не сорваться на бледную кухарку, которая взволнованно вытирает ладони о фартук. Она ничего не понимает. Никто здесь ничего не понимает, кроме меня. Мой муж издевается надо мной. Вот тебе, дорогая, мыши, о которых ты мечтала, в качестве ритуальной дичи.

— И что мне с ними делать, Госпожа? Ну, оленя сейчас Васка освежевывает и потрошит. С ним я знаю, что делать, а с полевками?

— Какого оленя?

— Белохвостого, — кухарка хмурится. — Был олень и полевки в рубашке. У оленя, кстати, шкура красивая. У кровати постелить… или даже на кровать… Или в колыбельки для ваших мальчиков. Очень красивая. И совсем зубами и когтями не попорчена. Но что с полевками делать?

Молча покидаю кухню, преисполненная праведным гневом. И в этой ярости я не замечаю весь путь до гостевой спальни, в которой обосновался мой муж. Я врываюсь в комнату:

— Ты совсем охамел?!

Замираю, потому что я застала Ивара голым. Стоит у массивного комода из красного дуба, выжимает полотенце в чашу с водой и неторопливо вытирает шею:

— Тебя стучать не учили?

— Ты…

— Прости, дорогая, но если ты не заметила, то я не одет, — скользит полотенцем к крепкой груди, — хотя с чего это я должен стесняться своей жены, да?

— Так оденься.

— Я привожу себя в порядок, — вновь смачивает полотенце в воде, выжимает и спрашивает, — ты по какому вопросу решила явиться ко мне с утра пораньше? Обсудить, как спалось?

Я должна уйти, хлопнуть дверью, как подобает смущенной девушке, которая видит, что голый мужчина реагирует на ее внезапное появление физическим возбуждением, но Ивар только этого и ждет. И в моем побеге он вновь почувствует свое превосходство.

— И как же тебе спалось? — смотрит на меня и касается полотенцем плеча.

— Не твое дело… — цежу сквозь зубы. — Как ты посмел…

— Что именно?

— Полевки… — рычу я. — Что за пощечина?!

— Разве ты не предлагала удивить меня изысканными блюдами из мышей? — насмешливо вскидывает бровь, но я замечаю его расширенные зрачки и темную тень в глазах. — Кстати, тебе к лицу этот цвет.

На несколько секунд теряюсь от его внезапного и пренебрежительного комплимента. Я ему тут про полевочное унижение, а он мне говорит про платье из молочного атласа, неторопливо вытирая мускулистое предплечье.

— Нет у меня желания удивлять тебя своими кулинарными изысками, Ивар, — тихо отвечаю я. — Возиться с мышами ради твоего эгоизма, беспринципности и безнаказанности я не стану.

Я слышу, как дрожит мой голос, и улавливаю в воздухе терпкое желание Ивара. Он им весь благоухает и не стремится его в себе подавить: он меня хочет, и я должна это знать и прочувствовать через острое волчье обоняние.

— Значит, мне и бусиков из камушков, косточек, шишечек и зубов не ждать в знак благодарности за добытых полевок? — обнажает зубы в оскале.

— Да как ты смеешь? — меня ошарашивает его наглость до злой дрожи во всем теле.

— И не хочешь мне помочь со спиной? — слегка прищуривается и протягивает полотенце. — Боюсь, не дотянусь.

Делаю шаг, еще один, третий. Ивар удивлен, а я с улыбкой хватаю тяжелую фарфоровую чашу и выплескиваю воду в его лицо. Фыркает, встряхивает влажными волосами и отплевывается от воды.

— Утренние омовения окончены, — отставляю чашу, вглядываясь в горящие глаза Ивара. — Можешь одеваться. Я позову слуг.

Разворачиваюсь на носочках и шагаю прочь, но Ивар нагоняет меня и через пару секунд вжимает в стену. С рыком целует, грубо схватив за волосы. Глубоко отчаянно и жадно, а я его кусаю за язык. Чувствую во рту вкус соленой крови. Отшатывается, получает пощечину и в следующее мгновение он стискивает мою шею, в ярости вглядываясь в глаза:

— Ты меня заводишь еще больше. И дерзость тебе к лицу, Или.

— Пусти, мерзавец.

— Продолжай.

Я выпускаю когти, и, полоснув ими по напряженному животу,вспарываю его кожу и скалю. Выпускает, отступает на несколько шагов с безумной и дикой улыбкой:

— Какая прелесть. Вот уж точно волчица.

Я выскакиваю в коридор со сбитым тяжелым дыханием, и торопливо семеню прочь, дрожащей рукой поправляя волосы.

— Я сам займусь полевками, дорогая, — летит мне в спину. — Все же иногда охотник сам должен заняться добытой дичью.

— Да делай ты, что хочешь! — оборачиваюсь.

Окровавленный, возбужденный… Выглядит как дикарь, выскочивший из пещеры. На шее и плечах пробилась белая шерсть, клыки удлинились и глаза горят волчьим огнем. Если он сейчас даст волю зверю, который позовет меня воем, то мы очнемся в лесу.

— Не смей, Ивар.

— Я очень стараюсь, — глухо отзывается в ответ, — потому что меня свиданка в лесу не удовлетворит, моя милая.

— Так держи себя в руках.

— Это и к тебе относится. Какие прелестные у тебя ушки и зубки.

Касаюсь левого уха. Вытянутое и пушистое. Зло рыкнув, кидаюсь к лестнице и теряю туфли, которые слетают со ступней, которые похрустывают косточками и связками, вытягиваясь в лапы.

— Проклятье! — рявкаю я. — Не сейчас! А ну, спряталась! Никакого тебе леса!

Глава 37. Распоясались нынче девочки.

— Вот это у тебя вид, Альфа, — Верховный Жрец выхватывает из горы мертвых полевок одну мышь за хвостик и на глазах бледной и испуганной кухарки запихивает ее в рот.

Хрустит косточками, невозмутимо жует и глотает. Кухарка содрогается в рвотном позыве, прикрывает рот ладонью и выбегает, буркнув:

— Мерзкий старик.

— Никакого уважения, — глаза Верховного Жреца вспыхивают хитрыми огоньками.

За его ехидством я улавливаю что-то. Такое легкое, живое и игривое.

— Тебе, что, нравится моя кухарка?

— Женщины в теле всегда были моей слабостью.

— Ты серьезно?

— Жаль, что морщинистые и бородатые старики не в ее вкусе, — вытирает рот краем своего балахона.

— Так это ты так заигрываешь с дамами?

— Оборотни никогда не отличались мастерством в соблазнении, — Жрец пожимает плечами. — Особенно моего возраста. В мою юность мы просто хватали таких красоток и убегали в лес. И никто не жаловался. А сейчас что устроили, да?

И улыбается так заговорщически, будто был свидетелем того, как Илина укусила и когтями меня полоснула.

— Распоясались нынче девочки.

— Я вот жену чуть в лес не утащил, — разминаю шею.

— А почему не утащил? — Жрец щурится. — К осени бы вернулись еще с одной двойней.

— Садись, — игнорирую его слова и сам располагаюсь за столом. — Раз ты тут, то поможешь мышей почистить, — поднимаю взгляд, — и работы много.

— Кухарку верни, — скалится в улыбке. — С ней и почищу.

— Садись.

— Где твой авторитет среди слуг? Она без спроса убежала.

— Садись, — смотрю на него исподлобья. — Ты на моей земле. Так?

— Ну… — оглаживает бороду.

— И я позволю тебе устроить свои брачные старческие игрища с моей кухаркой после того, как с мышами разберемся, — понижаю голос. — Хоть до инфаркта ее своими выкрутасами доводи. Сожрешь перед ней живую жабу, она точно будет твоей.

— Так вот какие у тебя методы по соблазнению? — Жрец смеется и все же садится. — Неудивительно, что твоя жена сейчас тебя избегает.

И опять с ехидством улыбается.

— Думаю, если бы я сожрал перед ней жабу в свое время, то она бы нашла это очаровательным, — Выхватываю мышь и вспарываю ее брюшко когтем. — Ты же понимаешь, для соблазнения важен правильный момент…

— И ты все эти правильные моменты потерял.

Правильные моменты потерял и столкнулся с диким и клокочущим желанием к разъяренной жене, которая и не думает меня к себе подпускать. Я к Илине прежде ничего подобного не испытывал, как и к другим женщинам.

— Даже к своей ведьме?

— Чародейке, — цежу сквозь зубы и аккуратно стягиваю шкурку с мыши. — И в мысли мои не лезь.

— А что с мышами-то собрался делать?

— Без понятия, — устало вздыхаю. Пытаюсь сосредоточиться на крохотной тушке в пальцах, но в перед глазами то и дело всплывают тонкие ключицы Илины, ее белая шея и пухлые губы. — Возможно, у тебя кроме таланта выбешивать всех вокруг есть и кулинарные умения?

— Возможно.

Поднимаю взгляд, и Верховный Жрец ухмыляется. Мне удастся от него избавиться в скором времени или он тут решил надолго обосноваться из-за пышной и вредной кухарки? И Жрецам разве позволено ухлестывать за женщинами?

— Не позволено, конечно, — откидывает в сторону шкурку. — У нас одна зазноба. Мать Луна, но вот проплывает мимо грудастая большая красавица…

— Давай без подробностей. Да ты еще и древний же. Сколько тебе лет?

— Столько не живут.

— А ты живешь.

— А это все потому, что Мать Луна меня наказывает и не желает моего перерождения. Ревнивая стерва знает, что в следующей жизни я ни за что не стану Жрецом. И не верит моим молитвам, в которых я ей лгу, что и в будущей жизни буду ее рабом.

— Скинься с обрыва.

— Я же тебе не истеричка, — недовольно фыркает. — Да и наказуемо, знаешь ли. Таким способом от судьбы не убежишь. Она все равно нагонит, а потом ты будешь гадать, какого черта в твоей жизни происходит, а это все из-за твоих прошлых ошибок тебе прилетает и прилетает по голове.

— То есть у тебя есть все варианты еще сотни лет всем надоедать?

— Как вариант, я вам послан за грехи ваши, — пожимает плечами и выхватывает новую мышь. — И, судя по всему, особенно нагрешила кухарка, — переводит взгляд мне за спину и улыбается, — да, моя милая?

Я оборачиваюсь. В дверях стоит разъяренная, пунцовая кухарка, у которой аж уши покраснели от злости. Она вот-вот лопнет от гнева. Она хочет схватить тяжелый ковш, кинуться на Жреца, разбить ему голову, а затем сжечь в печи, но тут я сижу, и она не решается на кровавую бойню, которая бы удовлетворила ее. Она медленно пятится, закрывает дверь и что-то злобно и неразборчиво бурчит, однако я вычленяю “да я твою бороду по волоску повыдергиваю”.

— Я ей тоже нравлюсь, — Жрец самодовольно хмыкает, — и я теперь обязан накормить ее мышиными деликатесами. Бороду мне свою жалко. Она меня облагораживает и подчеркивает мою мужественность.

— Милостивая Луна, — медленно моргаю, — да она тебя убить хочет.

— А тебе вот брюхо чуть не вспороли.

Минуту в мрачном безмолвии всматриваемся друг другу в глаза, и Жрец шепчет:

— И будь она милой сладкой булочкой, я бы даже на нее не посмотрел. И я знаю, что она такой может быть. Ворковала тут с конюхом, стерва, а на меня с метлой кидается. Фурия.

Глава 38. Ты все еще...

— Госпожа, к вам там рвется… — Лида не успевает договорить, и в покои входит Мариус, решительно отодвинув ее в сторону рукой.

Я встаю, закрываю собой две колыбели, в которых посапывают мои сыновья, и гость замирает:

— Я не наврежу.

— Меня гложут большие сомнения.

А в глазах его тоска, печаль и сожаление, которое и меня оплели с ног до головы.

— Как вы, миледи?

— Не жалуюсь.

— Я знаю, что вы пережили… какие чувства вас отравили…

— Уходите.

— Они стали и частью меня, — он слабо улыбается. — Это было… больно…

Не понимаю, почему он сейчас говорит о том, что знает мои эмоции и переживания. Он ведь их не проживал, однако его блеклые глаза полны грусти и сочувствия. И так он еще больше меня пугает.

— Я не должен был усилять камень забвения, — шепчет он. — Остались бы волчицей, а я бы принял смерть от рук Альфы. После смерти бы меня ждало забвение.

Очень неловкий разговор, который я не хочу поддерживать. Не стану я сейчас делиться с жутким стариком своими страхами, обидами и растерянностью, а он, похоже, этого и ждет.

— Я… никогда особо не испытывал ярких чувств, миледи. Они всегда были от меня сокрыты, и я не понимал тех, кто проливал слезы или кричал… Я, как некоторые говорили, чурбан…

— Очень интересно.

— Но мне пришлось пропустить ваши воспоминания через себя… И я теперь сам не свой. Мне так не нравится, — делает шаг. — Я хочу избавиться от вашей обиды и отчаяния. Они мне мешают.

— Кристалл Забвения?

— Нет, так он не сработает.

— Тогда чего вы хотите от меня?

— Вы полны холодного презрения к своему мужу и пренебрежения? — делает еще один бесшумный шаг. — Он стал для вас ничтожеством, который при смерти не удостоится даже взгляда? Вы же к этому пришли? Да, я понимаю, что он ваш Нареченный, но меня сейчас интересует то, что чувствует человек. Он сгорел в черных воспоминаниях, истлел в огне тоске и обратился в пепел под криками?

— Он совсем чокнулся, — заявляет Лида и скрещивает руки на груди.

— Знала бы то, что я сейчас чувствую, — Мариус разворачивается к ней и обнажает зубы в оскале.

— От разбитого сердца мало кто умирает, — сердито отвечает Лида.

— Вот именно, — в ярости шипит и вновь смотрит на меня. — Поделитесь со мной холодной зимой, что теперь царит в вашей душе. Сам я не смогу пережить ваши воспоминания, потому что… не умею… не способен… Я застрял…

— Я думаю, вам лучше уйти, — тихо отвечаю я, но Мариус не слушает меня.

Он кидается ко мне под вскрик Лиды с гримасой отчаянного безумия, обхватывает и сжимает мое лицо сухими холодными ладонями, вглядываясь в глаза.

— Охрана! — взвизгивает Лида, а Мариус врывается в мой разум диким зверем.

Время для меня останавливается. Темный чародей вплетается в мысли ядовитыми ростками и пронизывает сознаниями черными нитями. Они ищет во мне освобождение от горечи предательства, как я однажды в Храме Полнолуния.

— Ах ты старый черт!

Наша связь рвется, и меня ведет в сторону. Меня успевает приобнять Лида:

— Я рядом, госпожа.

Два охранника тащат Мариуса прочь, а он смотрит на меня в большом разочаровании и не сопротивляется. Не кричит, не рычит и не предпринимает попыток вырваться. Лишь вглядывается в глаза. Удрученно, недоуменно и растерянно.

— Ты все еще…

— Нет, — сжимаю кулаки.

— За болью должен прийти холод… Он бы и излечил меня, вернуть прежнего Мариуса, — повышает голос. — Ты все испортила! Глупая девка!

Анрей и Эрвин просыпаются с обиженными и требовательными криками, и дверь за охраной и Мариусом захлопывается. Я вздрагиваю.

— Как у некоторых мужиков все просто, — ворчит Лида и подхватывает на руки Эрвина. — Как предали, то так сразу и отпустило? Да как он жизнь-то прожил? Тише, мой хороший… — опять фыркает. — Вот уж точно старость не говорить о мудрости…

Знать не хочу, что там Мариус увидел во мне, потому что я сейчас не ухожу в своим мысли глубоко, чтобы не касаться ран, которые оставил Ивар. Если бы они обледенели равнодушием, то сегодня утром я бы не сбегала от окровавленного супруга в ярости, волнении и испуге, а после умывалась холодной водой.

— Иди сюда, — тянусь к Анрею, переключаясь на теплую нежность к рыдающему малышу. — Разбудил вас, да? Уши бы ему за такое откусить и нос.

И только мы с Лидой успокоили мальчиков, убаюкали их колыбельной, как распахивается дверь:

— Ты в порядке? — от зычного голоса Ивара, кажется, даже стены дрожат. — Что он сделал?!

Эрвин и Анрей открывает глазки, морщат носы , глядя на меня, и я шепчу:

— Что ты так орешь? Ты их разбудил, — оборачиваюсь с оскалом и рычу. — Мы их только усыпили…

Сыновья наши покряхтывают, готовясь к громким и яростным крикам. И я их понимаю, потому что сама хочу завопить.

— Уходи.

Эрвин и Анрей срываются на визги, а Ивар нагло и бессовестно шагает к колыбелькам, закатывая рукав рубашки:

— Раз разбудил, то беру теперь их на себя.

— Я справлюсь сама.

— Как и я, — самодовольно хмыкает. — А тебе стоит спуститься и пообедать. Что ты тут прячешься?

— От тебя.

— Вот и отлично. Можешь пока спрятаться от меня в столовой, — в привычной ему манере усмехается. — А мы тут по-мужски с мальчиками пообщаемся.

Глава 39. Какое бесстыдство!

— Ивар совершенно не умеет готовить, — Жрец недовольно прищелкивает языком, — однако в нем было желание научиться новому опыту.

Сверлю взглядом крохотные тушки мышей, обжаренные до румяной в корочки и залитые густым темным соусом. Сверху чуток зелени. Выглядит аппетитно, пахнет вкусно, и меня это бесит. И да, я голодная.

— Можно прямо полностью в рот и не выковыривать косточки.

— Чего вы добиваетесь? — поднимаю взгляд.

— Я? — вскидывает седую бровь. — Я просто живу, дитя. Плыву в потоке жизни и радуюсь тому, что вредная кухарка оценила одну мышку. Конечно, после того как одобрительно хмыкнула, назвала меня козлом, но сердце… — прижимает морщинистую руку к груди, — поет.

— Вы старый для нее.

— Я в душе молод.

— Это не отменяет того, что у вас длинная седая борода, тысяча морщин…

— Ты что все мои морщины пересчитала?

— Вы, — тихо повторяю, — старый для Дазы.

— Даза, — тянет Верховный Жрец, — вот как зовут эту красавицу.

И тут я понимаю, что старый козел мастерски развел меня на имя кухарки. Незаметно, умело оплел паутиной глупого разговора и выяснил то, что было ему нужно.

— У нее с конюхом серьезно?

— Это ее кузен.

— Да? — глаза Жреца вспыхивают восторгом. — Как интересно.

— Оставьте Дазу в покое, — сжимаю вилку. — Совесть поимейте, Верховный Жрец.

— Я в первую очередь оборотень.

— И?

— Я не могу ее оставить в покое, — вглядывается в глаза и скалится в улыбке, — она для меня теперь не кухарка, а добыча.

— Она женщина, — цежу сквозь зубы.

— Для меня это синонимы. Очень строптивая добыча, — недобро щурится, — а строптивые злят и цепляют.

— Вы отвратительны.

— Ты улавливаешь тайного посыла, да? — Жрец подхватывает жареную полевку за заднюю ножку.

Молча наблюдаю, как он отправляет в рот мышку, медленно похрустывает ею, и поджимаю губы. Он на меня намекает. Я теперь тоже строптивая добыча для Ивара, как и Даза для Верховного Жреца.

— Дошло, — закатывает глаза и недовольно фыркает, когда замечает каплю соуса на бороде. — Какие вы тут все медленные, непонятливые, — вытирает бороду салфеткой. — Как вы детей воспитывать будете?

— У вас детей нет, чтобы вы тут возмущались.

— Со стороны всегда виднее, — пожимает плечами и пренебрежительно отмахивается. — И сколько я вас таких дурных повидал на своем веку! Можно сказать, я в каком-то смысле многодетный отец. Вы для меня дети. Я многих из вас в младенчестве держал на руках. Вот ты, — грозит пальцем, — меня за этот самый палец укусила, Илина.

— Неправда.

— Правда, — щурится. — И я всегда знал, что ты лишь притворяешься милой крошкой.

— Неправда.

— И я уже тогда с окровавленным пальцем знал, что эта кусачая девочка будет женой маленькому волчонку, который расцарапал мне лицо, а после высокомерно плюнул в глаз. Вы там по лесу бегали, в игрушки играли, мечтали, доводили родителей до истерик, песенки пели, а я знал, что у вас будут дети. Ясно?

— Знали и ничего не сделали?

— Мне надо было задушить тебя тогда, когда ты мне палец чуть не откусила?

— Что?

— Если вы все знали, то были и в курсе…

— Насчет Гризы? — в насмешке вскидывает бровь. — Нет. Она человек, и вне шепота Леса. Люди для меня размытые пятна… — расплывается в улыбке, — кроме кухарочки. Я за вами двумя, может, так пристально следил, что мне была уготована встреча с этой булочкой? Так бы и съел.

— Прекратите. Вы Жрец. Вы дали клятву…

У меня лицо непроизвольно кривится. Разве может Верховный Жрец говорить о подобных вещах? Что за бесстыдство?

— Лучше бы ты мне сейчас палец откусила, — со лживой печалью вздыхает и оглаживает бороду. — Злая ты, Илина.

Зло накалываю мышку на вилку и отправляю ее в рот. Мясо нежное, сладковатое и я улавливаю мягкий пряный розмарин. Мне бы презрительно выплюнуть полевку, но вкусно и даже изысканно. Это всего лишь маленькая мышка, но на языке раскрывается букет тонких вкусов от сладости до пряности в хрустящих косточках.

— Как ты думаешь, Мариусу сильно прилетит от Ивара? — Жрец откидывается на спинку стула и складывает ладони на животе.

— Без понятия, — прижимаю салфетку к губам.

— И сболтнет ли этот старый черт Ивару о том, что увидел в твоей душе? — переводит на меня хитрый взгляд.

Сдержанно откладываю вилку и салфетку.

— Он же в полном раздрае, — Жрец чешет щеку. — Он, конечно, обычно молчаливый, но сейчас он полон девичьих обид, которые надо обязательно высказать.

Встаю и медленно выдыхаю через нос, а затем торопливо шагаю прочь, подхватив юбку. Мариус сдаст меня с потрохами Ивару, а не желаю, чтобы перед ним раскрывали мои истинные чувства, которые я глубоко закопала в душе. И раз в Темном Чародее сквозило разочарование, то он отыскал не ненависть, не презрение и не равнодушие.

И не права я сейчас выжечь душу истериками до холодной пустыни, потому что не могу показать себя слабой. Мне бы с сыновьями скрыться от мужа и всего мира, и в какой-нибудь глуши вскрыть раны, промыть их слезами и принять реальность, в которой я обманутая жена. Тогда бы и пришло равнодушие и знание, как быть дальше.

Выскакиваю из гостиной в коридор и сталкиваюсь с Иваром, который неосознанно хватает меня за плечи, а я рявкаю:

— Пусти!

***

Темный Чародей Мариус

Кухарка Даза

Анрей и Эрвин.

Глава 40. О любви

— Пусти! — повторяет Илина, а крепче стискиваю ее плечи и вот-вот перейду на рык.

Низкий, требовательный и возбужденный. Она одновременно разъярена и испугана. Щеки тронуты румянцем, глаза горят, губы приоткрыты, а дыхание сбивчивое. Если не в лес ее сейчас утащить, то точно в спальню, а там повалить на кровать, разорвать платье и добраться до ее тела. От ее сладкого цветочного запаха темнеет в глазах.

— Ивар, пусти…

— Дети спят, — отвечаю я.

Несколько секунд молчания, и Илина шипит:

— Мне надо идти, Ивар. И мне больно.

— Ты не сможешь меня долго избегать, — вглядываюсь в глаза. — И ты моя жена…

— Иди и расслабься со своей милой чародейкой, — ей приходится встать на носочки, чтобы приблизить лицо.

— Чтобы ты мне закатила новую истерику.

— Истерики не будет, — зло щурится.

— Пожалуй, ты права, — глухо клокочу в ответ, не в силах совладать над гневом, но все же разжимаю пальцы, — и моя милая чародейка будет рада мне.

Я чувствую ярость Илины. Она пропитывает каждую ее клеточку, и она хочет сказать пару ласковых слов, но вместе этого поджимает губы и щурится. Над ее аккуратными бровками пробивается белая шерсть. Мой зверь тоже рвется наружу: мы не можем найти общий язык, примириться друг с другом, и Илина продолжает нас отталкивать и злиться.

— Вот и иди к ней, — толкает в грудь. — И где ты ее спрятал? Или гриза решила наконец не мозолить мне глаза, и в ней совесть проснулась?

— Я приказал ей уйти.

— Да неужели? Какая жалость, — с издевкой складывает бровки домиком. — Считатешь, что выгнал шлюшку свою и все будет, как прежде?

— Она должна была уйти, чтобы ты вернулась! — повышаю голос. — А ты должна была вернуться из-за наших сыновей!

— Какая прелесть! — топает ногой. — Не было бы у Энрей и Эрвина проблем с оборотом, то ты бы от меня избавился, да, чтобы тут под ногами не мельтешила? Вручил бы их ей кормилице, а после твоя ведьма стала бы им мамочкой?

— Что ты несешь?

— Такой у тебя был план?

— Да бегала бы ты тут волчицей! — обнажаю зубы с рыком. — С милой розовой ленточкой на шее! Кого-нибудь сожрала бы…

— Твою шлюху! Вот бы был славный ужин! На твоих бы глазах и задрала ее! На клочки разорвала! Вот ты ее и спрятал, чтобы чокнутая жена не навредила любимой крошке! — замолкает на мгновение и выпаливает со злостью. — Козел!

Опять замолкает и оглядывается. До меня тоже долетел смешок Верховного Жреца.

— Выгони его!

— Почему? — вскидываю бровь.

— Он мне не нравится! И раз я твоя жена, то будь добр прислушиваться к моему мнению! — голос Илины дрожит.

— Я согласен, что я должен прислушиваться к тебе, как к жене, — делаю шаг к ней, — но тогда ты, как жена…

— Не смей продолжать.

— А что? — вглядываюсь в ее желтые глаза. — Вспоминаешь о том, что я твой муж, когда удобно? Когда надо что-то потребовать? А что взамен я получу?

— Ничего! Я тебе сыновей родила!

— А, может, это я их тебе подарил, моя милая? Я был вторым участником их зачатия, — сдерживаю в себе порыв зажать Илину в темном углу и заткнуть ее рот поцелуем.

— Я тебе всю себя отдала, — цедит сквозь зубы. — Всю без остатка! Но тебя это было не нужно! Я была для тебя глупой девкой, которую ты не любил и лишь терпел рядом ради своего зверя! А теперь ты мышей готовишь, бусики ждешь и песен от меня?

Я бы не сказал, что хочу того, чтобы Илина сейчас вернулась в прежнее состояние, в котором она душила меня своей любовью. Сейчас она злая, недовольная, громкая и… настоящая?

— Ты не любила меня.

— Да как ты смеешь…

— Ты любила образ любви ко мне, — тихо говорю я. — Ты ничего обо мне не знала, Илина. И влюбилась во сне…

— Какой же ты…

— Ты нырнула в свои мечты, свою фантазию… Да поэтому я и смог тебя так легко обмануть, — едва слышно отвечаю я. — Это не делает мне чести, но я не думаю, что моя ложь была продуманной и сложной. Ты бегала тут такая воздушная, сладкая, приторная, пела песенки, рассказывала сказки, потому что они были нужны только тебе. Ты решила, что влюбленные так себя ведут. И своей ложью я оправдывал твои ожидания, каким должен быть любимый. Ты играла роль, Илина, и ты в нее поверила. Как ты могла меня полюбить, если ничего обо мне не знала?

Она отступает.

— Давай с простого вопроса начнем, — скрещиваю руки на груди. — Какой у меня любимый роман в библиотеке.

— Ты мне этого не говорил…

— Я не раз читал, когда ты прибегала ко мне в библиотеку, прыгала на колени и отвлекала от чтения. Эта книга либо была у меня в руках, либо всегда лежала на столике.

Какая растерянность в ее глазах.

— Ты даже ее у меня отнимала, — щурюсь, — и отбрасывала в сторону. Хочешь сказать, что за столько раз ты не удосужилась поинтересоваться, что я такое интересное читаю?

— Не обвиняй меня…

— Я не обвиняю. Я удивляюсь. Так влюблена, что все равно на интересы мужа?

— Я любила тебя.

— Ты в это поверила, Илина.

— Это была слепая любовь, — неуверенно отвечает она.

— А она не должна быть слепой…

— Да что ты знаешь о любви?!

— А ты?! — повышаю голос. — Ты о ней что знаешь?! Да мы с тобой только сейчас такие, какие есть! Злые, разочарованные и ничего не понимаем, что происходит! У нас нет согласия даже со зверем, не то что друг с другом! Нас кинули друг другу! И ты спряталась за своими фантазиями, потому что тебе было так легче принять тот факт, что тебя из дома увозит незнакомый мужик! Ведь ради любви можно и отказаться от старой жизни, в которой бегаешь босая и счастливая! Это счастье должно было что-то перевесить, чтобы ты смирилась! И это любовь!

— Прекрати, — у Илины дрожат губы и она прячет руки за спину.

— Ты знаешь, что я прав, — медленно выдыхаю. — И твои фантазии для меня тоже были спасением, потому что я знал, как играть роль мужа. Только мои измены выбились из этого образа, но я не хотел отказываться от части своего прошлого, в котором я был свободен. И не из-за великой любви к Гризе, а из-за упрямства. Я, мать твою, Альфа, но у меня нет права выбирать и любить! Я проснулся однажды посреди ночи и зверь меня повел к тебе, потому что пришло время. И нет, не было в тот момент у меня трепета перед встречей, восторга, только осознание того, что я марионетка.

Илина смахивает слезы с щек и опять убегает. Стою в тишине, и ко мне из гостиной вальяжно выплывает Верховный Жрец:

— Мышки, я думаю, ей понравились.

— Иди к своей кухарке, а, — раздраженно отмахиваюсь и шагаю прочь.

— А ты куда?

— Не твое дело. Мне, как сказала моя жена, надо расслабиться.

Глава 41. Зануда он

— Ты знаешь, какая у Ивара любимая книга?

Вестар не сразу отвечает. Лежит на кровати за решеткой и тяжело дышит. Грязная рубашка мокрая от пота, на лбу испарина, а губы почти белые. В соседней камере в углу сидит молчаливый Мариус.

— Помрет, наверное, — говорит он.

— Не дождешься, — Веста кривится.

— Да ты тут так орал…

— Орал?

— Да, душа моя, но ваш мерзкий Жрец тут все рунами изрисовал, чтобы моих криков никто не слышал и не мешал жить.

Выхватываю взглядом из полумрака на темных стенах вспыхивающие серебром линии.

— И я чуть не оглох.

— Это было только репетиция, старый ты черт, — сдавленно шипит Вестар. — Самые громкие концерты впереди.

— Я ведь могу тебе помочь, — Мариус хмурится.

— Мне не нужна твоя жалость, — Вестар с трудом садится, выдыхает и переводит на меня взгляд. — Да, я знаю, какую книгу Ивар любит. И, кстати, очень незаслуженно. Тягомотина жуткая.

— Ты даже ее читал?

— Да, я ее прочитал, чтобы потом Ивару высказать свое ценное мнение, что книга — говно, — Вестар криво улыбается.

Даже он знает о любимой книге Ивара, а я нет. Ладно бы читать не умела. Нет мне никакого оправдания.

— Она о любви?

— Я бы не сказал, — Вестар медленно моргает, — но о ней там тоже есть. Это история одного человека с момента его рождения до его смерти. Она очень нудная. Не советую. Той любви, о которой взахлеб читают барышни, там нет.

— Дождливое утро? — спрашивает Мариус.

— Оно самое, — Вестар удивленно смотрит на чародея. — Тоже читал?

— Пытался. Так и не понял смысла.

— А Ивар, похоже, нашел, — Вестар цыкает. — Или он его упорно ищет, раз читает и читает.

По телу Вестара пробегает волна дрожи, и он вновь смотрит на меня, сжав кулаки:

— Уходи, — голос сиплый и тихий. — Мои вопли не для нежных девичьих ушек.

— Ты должен его выпустить, — шепчу я. — Прекрати ему сопротивляться.

— И кто бы говорил, — хмыкает Мариус.

— Если бы я мог, то давно бы его выпустил, — мипит Вестар. — Уходи…

Я должна уйти, но вместо этого говорю:

— Это потому что ты слабак.

Я сама пугаюсь своих слов. Они такие грубые и обидные, но я иду дальше:

— Слюнтяй, который всю жизнь завидует старшему брату.

Мариус удивленно вытягивает голову и приподнимает бровь. Вестар же весь трясется, сжимает кулаки и поскрипывает зубами.

— Ты жалкий, — продолжаю я.

Вестар глухо рычит, а глаза неожиданно вспыхивают волчьим огнем. Приглаживаю волосы на виске и твердо говорю:

— Ничтожество, а не оборотень.

Мариус пропускает бороду через пятерню, и косит взгляд на Вестара, лицо которого искажается то ли гримасой боли, то ли ярости.

— Тряпка, а не мужик.

Сыплю оскорблением за оскорблением, и в какой-то момент Вестар не выдерживает всей этой грязи, которую я выплескиваю на него, и кидается в мою сторону с ревом. Мохнатым чудовищем бросается на прутья, протягивает ко мне когтистую лапу, но до меня не достает. Почти копия Ивара. Глаза лишь посветлее. Разевает пасть, слюни ручьем, и стены сотрясаются от его рыка.

— Шлюха тупая! А ну, иди сюда!

— Если с тобой и кто-то спит, то только из жалости.

— Ауч, — Мариус кривится. — Жестоко, юная леди.

— Да я тебя в таких позах отымею, мерзавка!

Прутья над попытками Вестара прорваться ко мне с угрозой поскрипывают. Если они не выдержат его напора, то меня не ждет ничего хорошего, но я не убегаю.

— А я посмеюсь над твоими потугами, — отвечаю со лживым спокойствием.

И теперь уже не чудище кидается на прутья, а взбешенный волк. Большой, пушистый и очень злой. В бессилии перед железом, он грызет его, а затем замирает, удивленно глядя на меня глазами, что светятся холодным сиянием.

— Вот ты какой, Вестар, — клоню голову набок. — И, смотри-ка, не помер.

Разжимает челюсти и с открытой пастью отступает от прутьев, навострив уши. Затем отплевывается, облизывается и кружится вокруг своей оси, в изумлении разглядывая пушистый хвост. Садится и опять смотрит на меня.

— Если бы я знал, что ты ждешь унижений… — ехидно начинает Мариус, и Вестар в злобе огрызается на него. Чародей пожимает плечами. — Понял, молчу.

Подхожу к камере, сажусь на корточки и протягиваю руку между прутьев:

— Дай я тебе поглажу. За ушком почешу.

Вскидывает морду, недоверчиво смотрит на меня, но хвостом по каменному полу пару раз бьет.

— Я должна была тебя разозлить, — извиняюще улыбаюсь я.

Он лишь на полшага придвигается ко мне, и я могу едва коснуться его влажного носа, а после он отскакивает к стене, помахивая хвостом, и прыгает на кровать. Закапывается под одеяло, и раздается голос Вестара:

— Какой ужас.

А затем вновь показывается восторженная морда волка с высунутым языком.

— Я попрошу слуг принести мяса.

Вестар оскорбленно фыркает. Он хочет в лес, на охоту и пообедать зайцем. Или оленем. Неожиданно воет, а после, запутавшись в одеяле, падает на ковер голым мужчиной:

— Никакого сырого мяса!

— Я, пожалуй, пойду, — лицо ладонью, встаю и торопливо шагаю прочь.

Недовольный голос Вестара меняется волчьим ворчанием и рыком, а после вновь сердитыми словами:

— Я прежде всего аристократ, а только потом зверь…

— Ты ведь сюда пришла не за тем, чтобы маркиза дразнить, — летит мне в спину недовольный голос Мариуса.

— Это уже не имеет значения, — оглядываюсь и слабо улыбаюсь. — Вы купились на мои фантазии, Темный Чародей. Ивар прав. Я полюбила свои мечты и его обман, а кто там за ними скрывается, я не знаю.

— Вот так откровение, — подает хриплый голос Вестар. — Я тебе скажу, кто там скрывается, крошка. Зануда он.

Глава 42. Не буду отвлекать

Скрип двери, и я прячу книгу под одеяло. Хочу задуть свечи, но в спальню входит Ивар.

— Уходи, — говорю я. — Мы спим.

Кидает на меня беглый взгляд и молча шагает к колыбельным, в которых сладко посапывают наши сыновья. От него несет потом, будто ко мне в комнату ввалилось десять грязных дровосеков.

— Ты воняешь.

— Какие мы нежные, — едко шепчет он и заглядывает в колыбельки.

Замечаю в его запутанных волосах веточку и листочек, а рубашка его и штаны кое-где порваны.

— Когда я тебя забирал из леса, ты тоже не розами благоухала, — разворачивается ко мне.

Я аж открываю рот, возмущенная его наглостью и беспардонностью.

— Меня перед встречей с тобой в бане мыли, — цежу сквозь зубы.

— Каким-то мерзким мылом, которое отдавало торфом и грязью, — холодно улыбается. — Это сейчас ты цветочным мылом мылишься и в воду подливаешь эфирные масла, а тогда…

— Хватит.

— Ты сама начала.

— Но ты воняешь, Ивар! — зло шепчу я. — И не торфом, а грязными мужиками!

— Я и есть грязный мужик, — самодовольно хмыкает.

— Нашел чем гордиться. Мне после придется всю ночь комнату проветривать, чтобы во сне случайно не задохнуться.

— А вот так благоухает твой нареченный, — его глаза вспыхивают голубыми огоньками. — Наслаждайся. Нравится?

— Нет. У меня аж глаза слезятся.

Отворачивается к колыбелькам и молча гипнотизирует спящих малышей. Я не знаю, как его прогнать, а он что-то не торопится соблюсти приличия.

— И ты не спросишь, где я был?

— А надо?

— А вдруг я был у своей шлюхи?

— Я не думаю, что это должно меня волновать, — скрещиваю руки на груди. — Разве я имею право стоять между тобой и твоей любовью?

— Ты моя жена.

— Которую ты не выбирал. Суровые законы тебя вынудили взять девочку из леса в жены, — замолкаю на несколько секунд и интересуюсь. — Ты сейчас ревности ждешь?

— Она бы мне польстила.

— Хорошо, — вздыхаю я. — Где ты был? У своей шлюхи?

Может, после моих тихих и недовольных вопросов он уйдет?

— Я не чувствую в твоем голосе экспрессии, — оглядывается с ухмылкой. — Как-то без огонька.

— Где ты был? — чеканю каждое слово.

— Бегал в лесу.

Не врет. Его потрепанный вид и вонь говорит, что он действительно устроил себе забег по лесу.

— А теперь уходи, — в ожидании вскидываю бровь.

— Я был у Вестара, — щурится. — Он себе хвост отрастил, а Мариус поделился, что ты хорошенько так прошлась по моему брату. Милая девочка из леса умеет ругаться и мастерски унижать других?

— Мужчин очень бесит женская язвительность.

— Это правда, — Ивар медленно кивает.

— Мы закончили?

— Что ты прячешь под одеялом?

— Не твое дело, — поджимаю губы.

— В библиотеке полный бардак, Илина, — едва заметно хмурится.

— Ты и туда успел заглянуть?

— Да, и я недоумеваю, зачем было выкидывать книги с полок, когда то, что ты искала, как обычно, лежало на столике?

— У тебя не очень умная жена, — рычу я. — Не повезло.

— Да ты там погром устроила, — медленно моргает. — И несколько шкафов перевернула.

Нет у меня оправданий. Я как вошла в библиотеку, так меня и переклинило.Там, среди книг и шкафов я застукала Ивара и Гризу. И из меня поперла ярость не из-за ревности и обиды. Нет. Я рассвирепела, потому что всегда ненавидела библиотеку, ведь именно она была сердцем замка, в котором мне было плохо, тоскливо и невыносимо.

— Я хотела ко всему прочему библиотеку еще и сжечь.

— И почему передумала?

— Меня отвлекли Анрей и Эрвин. Они проголодались, — пожимаю плечами. — Еще вопросы?

Молчит минуту и тихо спрашивает:

— Поделишься своими впечатлениями о книге?

Вздыхаю, кладу “Дождливое утро” на колени и задумчиво жую губы. Я не могу поделиться восторгами, потому что книга рассказывает о жизни одного человека. Обычного человека. Роман не о рыцаре, не о короле, не принце, а о сыне конюха, который родился и живет. И живет без подвигов, приключений и жертв, но неторопливое повествование все же затягивает в чужую жизнь, гипнотизирует и отгораживает от реальности.

— Я не знаю, — честно отвечаю я.

— Вот как, — Ивар переводит взгляд на книгу, а затем вновь на меня смотрит.

— И я все жду, когда Сандр влюбится. Вестар обещал, что тут будет любовь, но я ею пока даже не пахнет. Он то лошадей разглядывает, то в полях прохлаждается и пчелами с цветочками любуется.

— Не буду отвлекать, — Ивар шагает к двери.

— Любовь будет, нет? — провожаю его подозрительным взглядом. — И когда? На какой главе? И с кем? С дочкой пастуха? Или племянницей мясника? Или кто-то еще появится?

— Все, я ушел, — бессовестно выходит и бесшумно закрывает дверь, а мне остается только стиснуть зубы и медленно выдохнуть.

Несколько минут прислушиваюсь к дыханию мальчиков, которые и ухом не повели на нашу перепалку сердитым шепотом, и возвращаюсь к книге. Я должна дойти до любви. Это ведь часть жизни. И Сандр очень романтичная натура, раз часами может созерцать ромашки, бабочек и различать в храпе лошадей их настроение.

— Делаю ставку на дочку пастуха, — переворачиваю страницу и ищу тот абзац, на котором меня прервал Ивар. — Не зря же ты сравнил ее волосы со снопом сена, а она в тебя камнем кинула и бровь рассекла.

Глава 43. О счастье

— Он умер! — в кабинет врывается Илина и в гневе швыряет на стол книгу.

Я едва успеваю убрать чернильницу.

— Умер!

Бледная, растрепанная и с красными глазами стоит перед столом.

— Ты, что, ночь не спала?

— Зачем такое писать?! — игнорирует мой вопрос и топает ногой. — И что эта за любовь такая у него была?! Мельком увидел лицо дамы в карете, а потом лишь при смерти ее вспомнил?! Старый, больной и одинокий?! Что это вообще такое?!

Я медленно моргаю. Да она разъярена похлеще, чем в прошлые разы, и если я сейчас что-нибудь скажу против, то кинется она на меня с когтями и клыками. Поэтому я молчу и держу чернильницу.

— Я прочитала эту толстый талмуд, чтобы в конце остаться ни с чем?! Ивар!

— Что? — тихо спрашиваю я.

— Дурацкая книга! — топает ногой. — Где счастливый конец?

— Он был по-своему счастлив…

— Счастлив?

— И он вспомнил ту женщину без сожаления…

— Я с этим категорично не согласна!

— Да и не в этом смысл, — аккуратно отставляю чернильницу.

— А в чем?

— Во всей его жизни.

— Дурацкая книга! — я ярости повторяет Илина и сжимает кулаки. — И я этому автору готова уши оторвать!

— Он уже умер.

Замирает, распахивает и открывает в растерянности рот. В глазах блестят слезы, и она сипит:

— Нет… и он тоже…

Всхлипывает, а у меня сердце неожиданно пропускает удар. Вот несколько секунд назад была готова на клочки меня порвать, а теперь на грани истерики с рыданиями. Такая маленькая, хрупкая и слабая, что хочется кинуться на ее защиту и успокоить. И зверем, и человеком.

— Не зря я эту книгу каждый раз игнорировала и выкидывала, — сдавленно отзывается. — Я сразу поняла, что ее лучше не читать. Зачем ты ее перечитываешь?

— Я каждый раз подмечаю новые детали… И в этом прелесть книги, что можно в любой момент вернуться к герою…

— Который умрет!

— Все умирают.

— Да, но… Можно было иначе закончить историю? Не доходить до немощной старости и смерти… Я не должна после книги рыдать в подушку! Ты должен был меня предупредить об этом!

— Илина, — я встаю и выхожу из-за стола. — Не было там трагической смерти. Человек прожил жизнь. Хорошую жизнь, которую он созерцал, плыл в ее потоке и не страдал.

— Но он умер…

— С теплым воспоминанием о красивой женщине, которая улыбнулась ему в дождливое утро, — я на пару шагов ближе к Илине.

Губы дрожат, и успеваю заключить в ее объятия, прежде чем она кинется со слезами прочь. Она пытается вырваться, затем бьет меня слабыми кулаками, а потом захлебывается в слезах и неразборчиво шепчет, вздрагивая во всхлипах:

— Они должны были встретиться, пожениться, родить детей…

Я впервые за все это время обнимаю Илину без внутреннего сопротивления и нежелания быть рядом. Я не хочу, чтобы она плакала не потому, что меня раздражают ее рыдания, а потому, что сопереживаю ее слезам. Она замирает и поднимает лицо:

— Вот как ты хочешь… Увидеть незнакомку и пронести через года ее загадочную улыбку?

— Что? — недоуменно спрашиваю я.

— Или у тебя уже есть такая незнакомка, которая тебе улыбнулась?

— Что? — повторяю я.

— Если так, то… — вытирает слезы и шепчет, — найди ее, Ивар.

— Что? — опять говорю я.

— Не надо мне тут умирать в старости, — толкает меня в грудь, — таким печальным и вспоминать ту, которую по своей глупости взял и упустил!

Теперь недоумеваю не только я, но и мой зверь, потому что он улавливает в Илине праведный и истинный гнев. Она злится на меня за то, что якобы в кого-то влюблен и от этой кого-то отказался.

— Да, мы женаты, у нас дети, и мы Нареченные, — хмурит брови, — но что-нибудь можно придумать.

— Илина, — отвечаю я, — нет у меня загадочной незнакомки, по которой я тоскую. Это просто книга и ко мне она не имеет никакого отношения. И читаю ее не из-за того, что герой был влюблен. Мне нравится атмосфера, настроение книги. Я будто наблюдаю за чужой жизнью со стороны.

Недоверчиво вглядывается в глаза и зло шепчет:

— И всю эту атмосферу испортила смерть главного героя.

— Пойдем, — хватаю ее за запястье и тащу за собой.

— Куда?

Она упирается, хочет вырвать руку из моего захвата, и оглядываюсь:

— Идем.

Для убедительности выпускаю из себя волчий рык.

— Ладно, — неуверенно отвечает она и неохотно следует за мной.

Я веду ее в разгромленную библиотеку. Прогоняю слуг, которые разобрали часть книжных завалов и решительно приступаю к поиску.

— Что ты ищешь?

— То, что тебе придется по душе и перебьет впечатление от “Дождливого утра”.

— Не стоит.

— А это я уже сам решу.

Через минут десять вручаю ей стопку из пяти книг:

— Вот.

— О любви? — с опаской спрашивает Илина.

— Чуток трагизма, капелька приключений и много любви, —уверенно киваю.

— Ты и такое читаешь? — переводит взгляд с книг на меня.

— Я много читаю, Илина.

— Это я знаю, — сводит брови вместе. — Вечно в библиотеке торчишь.

— Я так отдыхаю.

— Нет, тут ты прячешься от меня, — невесело хмыкает. — Хотя одно другому не мешает. От надоедливой жены тебе тоже было важно отдыхать.

— Ты пытаешься вывести нас на скандал? — устало спрашиваю я.

— Я думаю, что тебе, как мужчине, не стоило играть весь этот спектакль со мной, — с серой тоской всматривается в глаза. — И да, я хочу скандалить. Хочу по камушку тут все разнести. Хуже смерти — это жить во лжи. Ты поэтому и перечитываешь “дождливое утро”, потому что герой жил честно.

— Возможно, — убираю выбившейся локон ей за ухо, а она отступает и торопливо выходит из библиотеки, но я все равно замечаю ее легкий румянец на щеках.

Минуту вслушиваюсь в свое учащенное сердцебиение и в зверя, который удивленно затихает.

— Ну и бардак у тебя тут, — в библиотеку вальяжно входит Верховный Жрец, ковыряясь в зубах мизинцем. — Слушай, тебе бы брата выгулять в лесочке, чтобы он там за зайчиками побегал. Подозреваю, что предпримет попытку сбежать, но он там у тебя внизу буянит и требует кровавой охоты.

— Может, ты им займешься?

— Прости, но у меня тут свиданка намечается, — Жрец расплывается в улыбке. — Я почти сломил оборону этой пышечки. И мне сейчас срочно нужна поэзия, — уверенно шагает к разбросанным книгам. — Женщины любят ушами.

Глава 44. Так не должно быть

— Ну, ты читаешь те книги, которые я тебе дал? — раздается за спиной голос Ивара, и я вздрагиваю.

Я стою в беседке, которая оплетена плющем и вьюнками и наблюдаю за белыми рыбками в пруды. Подныривают под кувшинки, затем всплывают и вновь уходят на дно. Я, наконец, выползла из спальни после двух бессонных ночей за чтением. Хотела выйти к пруду незамеченной, отдышаться, но, похоже, Ивар караулил меня.

— Илина.

Я не хочу, чтобы Ивар видел мое красное лицо. Я смущена. Я вышла подышать свежим воздухом, потому что книга “Алые розы” меня взбудоражила. Перед финалом меня ждала красивая, чувственная сцена близости между главными героями, которые, наконец, объяснялись друг другу в любви. Нет, в строчках не было никакой пошлости, которая бы могла отвратить от чтения. Все было тонко и красиво, как кружева на бархате, и я очень впечатлилась.

Впечатлилась и вспомнила объятия Ивара, его губы и горячее дыхание.

— Алые розы прочитала, — тихо отвечаю я. — Мне понравилось. Красиво и трепетно. Наверное, она тебе показалась скучной.

— Если бы она была для меня скучной, то она бы не оказалась в твоих руках.

Недоверчиво оглядываюсь.

— Тогда тебя, вероятно, впечатлили сцены поединков?

— Нет, мне понравилась история любви, — спокойно отвечает он. — Ради поединков я бы почитал что-нибудь другое.

— Хочешь сказать, что ты переживал, объяснится ли герой в любви или так и будет гордо молчать и вляпываться в проблемы?

— По-моему скромному мнению, вляпывалась в проблемы героиня.

— Да они оба хороши, — фыркаю я.

Солнечные лучи пробиваются сквозь плющ и яркими пятнышками падают на лицо и шею Ивара. Квакают лягушки, стрекочут цикады, и ветер дышит запахами зелени, воды и листвы.

— Это было глупо со стороны Зольды выпрыгивать из кареты… — шепчу я. — Ногу вывернула…

— А Абрахаму не стоило уходить после танца и ввязываться в драку с пьянчугами у таверны, — Ивар не отводит взгляда.

— Но Зольда оскорбила его, — едва слышно отвечаю я. — Это еще глупее, чем из кареты сигать.

— А после драки лечила его раны.

— Думаешь, они тогда поняли, что влюблены?

Я едва дышу. Мне нравится этот разговор, и я не хочу его случайно оборвать какой-нибудь глупостью. Я прочитала хорошую книгу, и мне важно сейчас поделиться своими впечатлениями, обсудить героев, чтобы их затем отпустить и начать новую историю.

— Влюбились они при первой встрече на ее первом балу, — Ивар делает шаг.

Я не могу сдержать улыбку, потому что героиня при первой встрече убегала от отца и толкнула Абрахама в фонтан.

— Но да, поняли они, что влипли, после драки, — Ивар тоже улыбается.

Ему тоже после уединенных вечеров хотелось с кем-то поговорить о прочитанном? Молчу несколько минут и тихо спрашиваю его об этом. Ивар отвечает не сразу.

— Нет. Я наслаждался уединением, чужими жизнями и у меня не было желания обсуждать книги, которые читал. До недавнего времени.

— До недавнего времени? — переспрашиваю я

— Мне было интересно послушать твое мнение о “Дождливом утре”. Оно было очень эмоциональным и гневным. А сейчас мы будто обсудили близких знакомых, за которых рады, что у них все хорошо.

Я не замечаю, как он оказывается совсем рядом. Солнечные зайчики теперь у него на волосах.

— Но я бы не рекомендовал тебе ночами не спать, какой бы интересной книга ни была.

— Постараюсь, — шепчу я, — но не обещаю. Кроме книг у меня два голодных волчонка, которые особенно прожорливы ночью.

Ивар целует меня, коснувшись теплыми пальцами щеки. И это поцелуй легкий, ласковый, как и это утро. Я вдыхаю его выдох, и у меня кружится голова. Из мимолетной слабости меня выдергивает плеск воды и рык. Я оборачиваюсь, стыдливо прижав пальцы к губам, которые горят будто обожженные.

Под воду восторженно уходит Вестар в волчьей шкуре, а через секунду выныривает возмущенным человеком:

— Это надо остановить! — встряхивает влажными волосами. — Ивар! Черт тебя побррррр…

И в пруду вновь неиствует с рыком белый волк, который ловит рыбок, фыркает и встряхивает ушами.

— Это он тебе мстит за все те годы твоей тирании, — насмешливо отвечает Ивар.

Вестар выплывает из пруда, отряхивается и скачет в кусты мимозы, в которых затем раздается крик:

— Вот гад! Ты либо уже становись главным и убегай с концами в лес, либо прекррррр...

— На охоте то же самое было, — Ивар вздыхает. — Вестар особенно опечалился, когда он пришел в себя с сырой оленьей печенью в зубах.

— А он придет в себя?

— Придет. Это странно, но его зверь не желает дичать и давить человека.

Он подозрительно замолкает, и моей ладони касается влажный волчий нос. Отвлекаюсь от кустов, в которых Вестар ведет войну с упрямым зверем, и смотрю на Ивара. Облизывает пальцы, а затем поднимает морду, навострив уши. Он забавный в рубашке и штанах, что сползают с его задней части.

— Ты тоже решил поупрямиться?

Взгляда голубых глаз не отводит и ждет свою мохнатую красавицу, которая требует, чтобы я ее выпустила. Она терпела мои бессонные ночи с книгами, не мешала и не бузила.

— Надеюсь, мы не полезем в пруд, — вздыхаю я и опускаюсь на четыре лапы, путаясь в платье.

Ивар касается своим носом моего, лижет морду и вновь всматривается в глаза.

“Ну, побежим в лес или нет?” — проскальзывает мысль под волчьим восторгом. — “И надолго ли?”

“Не думаю”, — улавливаю Ивара в его звере.

“Ивар?” — фыркаю в его морду.

“Не признала?”

“Такого раньше не было”

“Не было”

“И это все, что ты можешь сказать?” — Возмущенно интересуюсь я, а моя волчица ласково бодает Ивара. — “Что это такое?”

“Не знаю”

Прижимается щекой к моей шее, и в беседку заглядывает любопытная морда Вестара. Открывает пасть, вываливает язык и тяжело дышит:

“Я сожрал стрекозу. И она была мерзкой на вкус”

“Пошел прочь!” — огрызается Ивар на него.

“Я бы с радостью, но сейчас я под властью этого пушистого идиота. И ему очень любопытно, что тут у вас происходит”

“Ничего,” — глухо рычит Ивар. — “ Ты и в образе зверя надоедливый”

“А ты зануда” — Вестар обнажает резцы и убегает резвыми скачками. — “А теперь мы намерены пугать садовников!”

Ивар вновь вглядывается в мои глаза, и недоумение со смущением пересиливает желание побегать с ним по саду, и я возвращаю себе руки и ноги. Торопливо поправляю платье на груди, приглаживаю юбку и отползаю в угол. Я напугана. Я была на грани слияния со зверем. Стремление волчицы подурачиться в кустах и на траве чуть не стало моим, а мои чувства и эмоции почти переплелись с животным началом. Разум и инстинкты не боролись против друг друга.

— Уходи, Ивар, — шепчу я, когда он тянется ко мне мордой.

“Это зверь хочет лечь тебе на колени” — глаза Ивара разгораются голубым огнем.

— Только он?

Замирает, прижимает уши и в следующую секунду сбрасывает шерсть. Натягивает штаны, сапоги и встает, раздраженно одернув рубашку. Приглаживает волосы пятерней, разворачивает и размашисто шагает прочь:

— Сегодня к вечеру явятся мои родители, — голос сухой и тихий.

— Когда не знаешь, что сказать, пугай гостями, — слышу над головой голос Верховного Жреца.

Поднимаю лицо. Стоит по другую сторону перил и жует травинку.

— И вы тут? Вы, что, подслушивали? Где вы прятались?

— Секрет, — хитро улыбается. — Ты в курсе, что о Верховном Жреце ходит много легенд?

— Например? — сдавленно отвечаю я.

— Например, что Верховный Жрец не один.

— Это как?

— Без понятия, милая, но мне нравится теория, что я призрак, — умиротворенно шелестит, затем округляет глаза и рявкает. — Бу!

Я вскрикиваю, вскакиваю и убегаю под его хохот. Оглядываюсь. Из зеленого лабиринта в глубине сада выныривает кухарка Даза. Прячется в тенях и торопливо семенит в сторону беседки, суетливо поправляя чепчик на голове.

— Отвратительно, — слышу голос Вестара из зарослей черной смородины. — Он же старый.

А затем вновь раздается рык и мимо пролетает белая тень.

Глава 45. Некрасивые слухи

— Признали нас, да? — воркует Рада, моя свекровь, укачивая Анрея на руках.

Вся в шелках и драгоценностях. И ей дорогой наряд и кричащие украшения идут. Каждый раз удивляюсь тому, что любая другая на ее месте выглядела бы нелепо, но не она. Может, дело в ее бледной коже и почти белых волосах. Кстати, в подарок она привезла мне ожерелье из золота и огромных изумрудов. Вот и думай теперь, как его и с чем носить.

— Кровь не вода, — самодовольно хмыкает свекр Игран, заглядывая в глаза Эрвина.

А вот он мужик мужиком, которому совершенно не идет бархатный камзол и массивные кольца на пальцах. Его бы в простую рубаху и топор в руки. И лишь когда он улыбается, его лицо смягчается.

Анрей и Эрвин пускают слюни на руках бабушки и дедушки, недоуменно рассматривая их лица. Не кричат и не капризничают лишь потому, что полчаса назад устроили истерику из-за внезапной метаморфозы в волчат.

— Нам нужен их портрет, — Рада поднимает взгляд. — Я уверена, вы этим вопросом не озаботились.

— Нет, — мрачно отвечает Ивар.

— Как обычно, — Рада закатывает глаза.

Нас от сердитой лекции, почему важны портреты, спасает Вестар, который врывается в гостиную с дикой улыбкой. Торопливо застегивает последние пуговицы рубашки, заправляет ее в штаны и разводит руки в стороны:

— Мама! Папа!

— Трезвый? — зло спрашивает Игран.

— Выпить из лужи грязной воды ведь не считается?

— Вестар, — Рада поджимает губы, а вот Анрей и Эрвин улыбаются.

— Секунду, мамуль, — вскидывает руку, хрустит шеей и глухо рычит, сжав челюсти.

На шее пробивается белая шерсть, но через пару секунд исчезает, и Вестар опять сияет улыбкой:

— Мы со зверем почти нашли общий язык, — размашисто шагает и падает в кресло рядом с молчаливым Иваром. — Пока у меня выходит только подкуп.

В глазах Играна проскальзывает недоверие, а Рада обеспокоенно хмурится:

— Зверем?

— Он в тебе еще жив? — Игран смеривает его беглым взглядом.

— Я бы сказал, что слишком жив, — Вестар кривится, откидывается назад и вздыхает, — хотя неделю в подземелье, скудные харчи…

— Не заливай, а, — Ивар зыркает на него. — Кормили тебя хорошо.

— Я все равно недоволен, — пожимает плечами. — Я привык к другому меню. Устриц я так и не увидел.

— Что-то не припомню, чтобы волки ели эти сопли, — Игран сводит густые белесые брови вместе.

— Я лишь наполовину волк.

— А наполовину надоедливый болван, — шипит Ивар, а наши сыновья урчат, уловив напряжение между отцом и дядей, а затем смеются.

Я хочу скрыться с сыновьями в покоях. Родители Ивара меня никогда не обижали, не оскорбляли и не унижали, но теплой привязанности и дружбы с ними у меня так и не случилось, и я сейчас чувствую себя очень неловко.

— Даже малышам смешно от ваших вечных дрязг, — Рада с осуждением качает головой. — Сколько можно? Ладно в детстве вы грызлись и дрались, но сейчас? Не пора ли взрослеть?

— Кстати, почему вы его не забрали к себе и не привели в чувство? — Ивар изгибает бровь. — Вы же его родили, а скинули ответственность за взрослого мужика на меня.

— Ты же Альфа, — безапелляционно отвечает Рада. — Вот почему. Что за глупый вопрос?

Ивар шумно и устало вздыхает. Массирует переносицу долгую минуту и после опять надевает маску лживого равнодушия.

— И это ты сейчас глава семьи, — Игран расплывается в улыбке. — Другое дело, что ты сам, возможно, не дорос до ответственности за нее.

Я бы предпочла, чтобы наши гости просто сюсюкались с внуками и удивлялись их маленькими ручкам и ножками, а после мы бы отужинали в непринужденной семейной обстановке. Напряжение нарастает, и воздух вот-вот заискрит.

— Это такой толстый намек, — Вестар поддается в сторону Ивара, — что папуля жаждет занять твое место. Это же он должен был сменить дедушку… но, — ухмыляется, — воля леса и все такое… Ну, ты знаешь этот мотив песни.

— Это толстый намек, что в семье очень неспокойно, — цедит сквозь зубы Рада. — Альфа и его Нареченная на несколько месяцев скрылись в лесу. И чуть не одичали.

— Мы ведь вернулись, — Ивар холодно улыбается.

Его тоже утомляют гости. Я улавливаю его желание забрать сыновей и прогнать родителей, которые явились для того, чтобы нас повоспитывать.

— И бунта с интригами не случилось лишь потому, что Верховный Жрец с твоим дедом подсуетились и убедили всех, что вы в лес отправились для зачатия детей после неудачных попыток, — Рада вытирает слюни с подбородка фыркающего Анрея, а он опять пускает струйку и улыбается, хитро прищурившись, а затем чихает и изумленно моргает.

— Предполагаю, что это теперь в моду войдет бегать в лес и там детишек делать, — Вестар беззаботно смеется. — И сколько же идиотов одичает или помрет. Прелесть. Мне нравится. А то юбки, корсеты… А тут в лес за детишками.

— Это несмешно, — шепчу я.

— Да, совсем несмешно, — соглашается Игнар, — учитывая, какие слухи предшествовали вашему побегу.

Было глупо ожидать, что не поползут сплетни об Иваре и его милой чародейке. На меня накатывает злость и желание вызвериться на муженьке, который лишь хмурится:

— Какие же?

— Ты-то дурачка не строй, — Вестар закидывает ногу на ногу.

— О связи Илины с Вестаром, — Игнар переводит взгляд на меня, — о ваших тайных встречах.

Глава 46. Страсти

Я аж хрюкаю от неожиданности. Прикрываю рот пальцами и шепчу:

— Что?

— Присоединяюсь к вопросу, — Вестар медленно и недоуменно моргает.

В готиную вплывает Лада со служанкой. Они забираю заснувших Анрея и Эрвина и торопливо оставляют нас. Минута напряженного молчания.

— Это ты, урод, в этом замешан? — Ивар разворачивается с рыком к нему. — Это твои фокусы?!

— Не то, чтобы я не находил Илину прелестной милашкой, но… — Вестар издает короткий смешок и продолжает, — но обычно слухи, которые я распространяю, имеют под собой основание.

— А это не основание? — Игнар швыряет на стол письма.

Я недоуменно переглядываюсь с Вестаром, и рык Ивара нарастает, и в нем я слышу не только ярость, но и ревность. Смотрю на него и шепчу:

— Ты серьезно?

Вестар подхватывает письма, пробегает по ним глазами, перебирает и одобрительно хмыкает:

— Да у нас тут страсти такие… Подтверждаю, почерк мой. Про твой ничего не скажу кроме того, что он очень миленький.

Вырываю из его рук письма. Торопливо читаю, перескакивая через строчки, и краснею до кончиков ушей. В витиеватых метафорах, намеках мы не в любви объясняемся, а страстно обсуждаем наши встречи, которые полны сладких воспоминаний и откровений. И да, в письмах от моего имени — мой почерк.

— Дай сюда! — шипит Ивар.

— Нет! — рявкаю я и прячу письма под складками подола. В ужасе вглядываюсь в горящие глаза Ивара. — Это писала не я…

— А где письма-то взяли? — Вестар не выглядит сконфуженным или смущенным.

— В твоих покоях, — сдержанно отвечает Рада. — И надо сказать, в твоем поместье полный бардак.

— Там всегда так, — Вестар пожимает плечами.

— Отдай письма, — зло урчит Ивар. — Я должен на них взглянуть.

— Не должен, — цежу я сквозь зубы. — Я даже тебе подобного не писала.

— Дай их сюда.

Игнар и Рада молча наблюдают за нами и не вмешиваются. Вестар хочет вклиниться в наш разговор едкими замечаниями, но молчит, ведь иначе Ивар не сдержит в себе гнев.

Вытаскиваю письма и протягиваю их Ивару. Смысл мне их прятать и стыдиться, если я их не писала? Медленно вытягивает их из моих пальцев, выдыхает через но и через несколько секунду углубляется в чтение.

— Не только почерк скопировали, — Ивар раздраженно откидывает письма, — но и твой стиль.

— Это не я…

— Я знаю, — переводит на меня мрачный взгляд. — Вестар не твой типаж.

— А вот это обидно.

— Заткнись, — клокочет Ивар.

— С нами вы можете быть честными, — Рада слабо улыбается.

— То есть ты ждешь от меня признания, что моя жена мне изменяет? — Ивар недоуменно вскидывает бровь.

— Учитывая репутацию Вестара… — Рада опускает взгляд.

— Все в курсе того, что питает нездоровый интерес именно к замужним дамам, — Игнар зло смотрит на Вестара, а затем на меня, — то почему…

— Не смейте продолжать, — цежу я сквозь зубы. — Эти письма - подделка. Не спорю, Вестар ведет себя иногда очень вызывающе…

— Милая, я был не в себе.

— Заткнись, — рычу я.

— Я возмущен, что вы притащили эту грязь с собой, — Ивар кивает на письма. — И решили озвучить вслух все эти сплетни.

— У меня вопрос, — Рада немного приподнимает подбородок. — Возможно ли найти письма и в вещах Илины?

— Мам, — голос Ивара звенит сталью. — не переходи грань.

— У меня бы хватило ума их сжечь, — я с трудом держу себя в руках.

Воцаряется молчание. Гнев Ивара нарастает с каждой секундой и все может обернуться скандалом и тем, что охранники выволокут гостей из замка.

— Эти письма не были спрятаны, Вестар, — Игнар вздыхает. — И их, вероятно, прочитали все твои слуги и многочисленные гости, которые у тебя в поместье просто поселились. Да, возможно, подделка, но, — переводит взгляд на Ивара, — это скандал. И мы не знаем, все ли письма мы нашли. Возможно, какие-то из них стащили.

— К чему ты ведешь? — шипит Ивар.

— Я повторяю, это скандал. Ты не можешь эту ситуацию игнорировать.

— Ближе к сути.

— Игнар намекает, — в гостиную неторопливо всплывет босой Верховный Жрец, — что этих писем будет достаточно для развода и позорного изгнания неверной жены вместе с ее якобы любовником из наших лесов.

— Что? — охаю я.

— Есть еще один вариант, — шепчет Рада.

— Милостивая Луна, — Ивар накрывает ладонью лицо.

— Ты должен отстоять свою и жены честь в бою, — Игнар касается перстней правой руке.

— Я готов принять вызов, братец, — Вестар поддается в сторону Ивара с улыбкой. — пусть мизерный, но у меня есть шанс отбить у тебя жену и детей. И твой статус. Я готов рискнуть ради этого жизнью.

— Что ты несешь? — Ивар убирает руку с лица и устало всматривается в глаза брата. И нет в нем гнева к Вестару или раздражения. — Я понимаю, что тебе все это очень по душе…

— Нет, не по душе, — Вестар вздыхает. — И одно дело - слухи распускать, а другое выставлять меня совсем уж идиотом, который разбрасывается письмами от любовниц. Даже в невменяемом состоянии я подобное прячу в специальную красивую шкатулочку с огромным таким рубином в форме сердца, потому что это для меня отдельное удовольствие. Ритуал. В амурных делах — я эстет, Ивар. Ты лучше подумай, кто мог письма подделать.

— Вы нас не слышите, — цедит сквозь зубы Игнар.

— Да мы вас поняли, — пренебрежительно отмахивается Вестар, — изгнание или волчья дуэль с моей смертью.

— Я думаю, что вы должны с писем начать, — Ивар мрачно взирает на родителей. — а не с подарков и требований посмотреть на внуков.

— Мы должны были убедиться, что это твои сыновья… — тихо отзывается Рада.

— Вы должны уехать, — Ивар встает. — Немедленно.

Глава 47. Что-то уже совсем невесело

— Давай согласимся на изгнание, — Вестар очаровательно улыбается мне. — Начнем новую жизнь, будем жить в какой-нибудь дыре, которая станет нашим гнездышком. Я буду тебя любить.

— Прекрати, Вестар, — вздыхаю.

— Сынишек, конечно, Ивар нам не отдаст, но мы заведем новых.

Он опять шутлив в своих словах, но было бы странно, если бы он внезапно перешел на серьезный тон. Понимаю, что он мог бы стать преемником Верховного Жреца, который сейчас хрустит печеньем и пьет чай, оттопырив мизинчик.

— Нет, — отвечает Жрец. — Я его к себе не возьму.

— Кучу новых волчат, Илина… — шепчет Вестар. — И я буду прекрасным папулей.

— Если я сейчас ему голову оторву, то это можно будет засчитать как поединок по защите чести своей жены? — Ивар закрывает глаза.

— Хм, — Жрец прихлебывает из чашечки, — нет. Ты его сначала в лес вытащи, и только там голову отрывай, а потом громко порычи.

— Если моя голова до сих пор на месте, то ты ее вряд ли теперь оторвешь, — Ивар тянется к блюду с печеньем. — И если кому интересно, то у меня есть некоторые выводы по нашей непростой ситуации.

— Оставь их при себе, — шипит Ивар.

— Так уж и быть расскажу, — Вестар разглядывает печенье, и Жрец одобрительно хмыкает. — Наших любимых маму и папу никогда не устраивала Илина в качестве твоей жены.

— Вестар, — клокочет Ивар.

— Кстати, ты никогда не думал, почему я, такой разгильдяй, пьяница и кутежник, был всегда любимым внуком нашего деда?

— Мне надо к сыновьям, — встаю и хочу уйти, потому что меня переполняет тревога и плохое предчувствие.

— Душа моя, — Вестар поднимает на меня взгляд, — я обязательно дойду до сути.

И я сажусь. Я не должна трусливо убегать. Эти все слухи касаются именно меня.

— Деда меня всегда любил, Ивар, потому что я очень прозорливый. Я же не просто так не обеднел и никогда не проигрываю в карты, даже когда просто в слюни пьяный. И я умею наблюдать и делать выводы, — Вестар кусает печенье, кривится и выплевывает на ладонь крошки. — Господи, что за отврат? Короче… Милостивая Луна, столько надо сказать да так, чтобы вы поняли…

— Я готов тебе помочь его в лес затащить, — Жрец отставляет чашку.

— Она, — Вестар кивает на меня, — никогда не нравилась и не понравится маме и папе. И да, моя идея сейчас заключается в том, что свои планы они вынашивали очень давно.

— Ты хочешь обвинить наших родителей в том, что они распускают слухи? — рычит Ивар.

— Мммм, — неопределенно отвечает Вестар, — тут все намного сложнее.

— мы втроем затащим тебя в лес и вместе оторвем тебе голову, — разворачиваюсь к нему. — Что ты ходишь вокруг да около?

— Тебе не казалось странным, что ты никак не могла забеременеть? Да ты по логике вещей должна была сразу после брачной ночи всех обрадовать, что скоро округлишься.

— Не пришло время… — шепчу я.

— Ах да, — Вестар кивает. — Воля Леса, Милость Матери Луны, у которой ты и выпрашивала детишек в ее храме в окружении чокнутых старух.

— На что ты намекаешь…

— Намекаю? — Вестар вскидывет бровь. — Я знаю, как пахнут женщины и волчицы, когда сидят на волшебных травках, Илина. На тех самых травках, которые дают наслаждаться близостью без последствий. Они бывают разные. Одни очень редкие, дорогие и не портят настроение, самочувствие… Нет вкуса, и кожа после них источает приятный и едва уловимый запах лесной сирени.

Я сжимаю кулаки.

— И именно лесную сирень я учуял тогда, когда заявился с шантажом, — Вестар расплывется в улыбке. — И я ведь не просто так, тогда поинтересовался, будет ли вас в скором времени трое.

У меня ноги холодеют, по спине прокатывается волна озноба.

— Нет хуже участи для Альфы, чем отсутствие наследников, — Вестар щурится на меня. — И за всеми этими сюсю-мусю я все же видел недовольство нашей матушки и отца, что твои очаровательные сыновья от Ивара. Еще несколько лет попыток зачать, поездок в Храм Матери Луны, и тебя бы списали со счетов, душа моя, но разве можно строить такие планы, когда слишком много переменных?

— Это полный вздор, — Ивар медленно выдыхает.

— Можно было бы предположить, что травками твою жену травила Гриза, но… ту самую, что так сладко пахнет на коже, достать могут даже не все богачи.

В гостиной как-то становится холодно, будто за стенами замка морозная зима. Жрец, который медленно жует печеньку, мрачнеет, а его глаза недобро темнеют.

— А вот неприличными письмами и слухами могла подсуетиться и милая чародейка, — продолжает Вестар, — а этим воспользовались наши родители. И они особый акцент сделали на изгнании. И я считаю, что это гениальная идея. Избавиться от деревенщины-невестки и непутевого сына, который их позорит чуть ли не с самого рождения.

Я перевожу взгляд на Ивара. Бледный, глаза горят, и лишь крылья носа вздрагивают от гнева. Неожиданно он протягивает руку ко мне, накрывает мою ладонь своею и мягко сжимает пальцы. На меня волной накатывает его клокочущая ярость, а под ней я чувствую сожаление и вину.

— Что-то уже совсем невесело, — Верховный Жрец встает, отряхивает бороду и решительно шагает к дверям столовой. — Я люблю быть наблюдателем, а не участником всего этого дерьма. Лесная сирень, значит… Вот гадина, а…

— Что ты так возбудился, старый? — Вестар провожает его заинтересованным взглядом. — Я что-то пропустил в своей невероятной догадке?

— Не что-то, а кого-то, — цедит сквозь зубы Жрец и повторяет. — Кого-то.

Глава 48. Ответ за тобой, Альфа

Верховный Жрец за ухо затаскивает верещащую кухарку в гостиную. При желании она бы могла от тощего старика отбиться, но даже я цепенею, учуяв его холодный, как мороз, гнев. Сейчас это не милый надоедливый дедок, который глупо шутит. Я чувствую в нем силу. Не физическую. Он не кулаками заставить заткнуться, сдавит в тисках разум.

— Нюхай! — толкает Дазу к Вестару, которой вскидывает брови и недоуменно моргает.

— Да что же это такое? — Даза оглядывается на Жреца.

— Заткнулась.

Даза вздрагивает, втягивает голову в плечи и зажмуривается. Я тоже хочу зажмуриться, потому что Жрец меня пугает.

— Булочками она пахнет, — Вестар вздыхает.

— А под ними?! — рявкает Жрец.

— В более глупые ситуации я никогда не попадал, — Вестар усмехается и встает. — Так вот она какая трезвость, да?

— Господин… — пищит кухарка.

Вестар подходит к ней наклоняется и у самой ее шеи внимательно принюхивается. Хмурится, переводить взгляд на Жреца, который рычит:

— Оно?

— Оно.

— Ах ты сука неблагодарная! — Жрец хочет кинуться к ней, но Вестар ловко перехватывает инициативу.

Он буквально отшвыривает разъяренного старика на софу и манерно приглаживает волосы:

— Раздухарился как. Смотри-ка, правда, что ли, кухарка в сердечко сморщенное запала? — ухмыляется, и глаза Жреца вспыхивают яростью.

Ивар все еще держит меня за руку. Делает вдох и выдох и тихо спрашивает:

— Ты травила мою жену?

— Что?! — охает Даза. Растерянность сменяется гневом, и она подбоченивается. — Я?! И чем же интересно?!

Замолкает, округляет глаза и прижимает к губам пухлые пальцы:

— Я ведь… Нет… Что? — переводит на меня испуганный и шокированный взгляд и сипит. — Госпожа… я… Это же…

— Сядь, — Вестар усаживает Дазу рядом со Жрецом, который злобно на нее зыркает. — Что-нибудь слышала о Порошке Сладких Ночей?

— Чо? — так хмурится.

— Ты им сегодня закинулась, дорогуша, — Вестар вглядывается в ее глаза.

Даза краснеет, опускает взор и молчит, поджав губы.

— Говори, — рычит Ивар. — Или я вскрою тебе брюхо.

— Спокойно, — Вестар оборачивается. — Кто тебя так учил выспрашивать информацию? Выдохни. Жена рядом, наверху дети, — а затем вновь обращается к кухарке. — Так, душечка, на старого и обманутого в чувствах прохвоста и злого Альфу внимания не обращаем, — касается ее подбородка и поднимает круглое и пухлое лицо на себя. — Ты сегодня что-то в себя закинула перед самой свиданкой со старым ловеласом. Что же это было по твоему мнению?

— Я… — кухарка запинается чуть ли не на каждом слоге, — хотела ему понравиться… вот и выпила тот порошок…

— Какой? — Вестар по-доброму и приветливо улыбается.

— Тот, который… меняет запах и делает женщину привлекательной. Я-то булками пахну, то мясом, то луком с чесноком, — губы у Дазы дрожат. — Госпожа Рада сказала, что это как приворотное зелье… Выпьешь и у мужика…

— Продолжай, — Вестар улыбается шире.

— Как бы прилично выразиться, — Рада бросает беглый взгляд на бледного мрачного Ивара, — чтобы никого не обидеть…

— Колом встанет? — воркует Вестар.

Даза поднимает на него глаза, и ее маленькие уши краснеют.

— Госпожа Рада по-другому выразилась. Она переживала, что ее сын может быть холоден к жене, которую выбрал его зверь, и хотела помочь им.

— Прелесть, — Вестар отступает и падает в кресло.

— Я подсыпала порошка меньше, чем требовалось, — Даза опять опускает взгляд. — Но не из-за жадности а потому, что Госпожа маленькая, тощая… Боялась переборщить, — вновь смотрит на Вестара. — Наш травник, например, всегда ей заваривал чай помягче. Вот я и рассудила, что… Загонял бы он ее по всем углам замка… Вот у меня чуток и осталось… решила попробовать.

— И сработало? — ехидно спрашивает Вестар.

Верховный Жрец очень красноречиво смотрит на него, а Даза вот-вот лопнет от стыда и смущения.

— Ты-то сам там травки никакие не пьешь? — Вестар в изумлении приподнимает бровь.

— Нет.

— Вот теперь я проникся к тебе уважением.

— Да и ты не так прост, маркиз.

— Возьмешь под свое крылышко? Может, тоже жрецом стать.

— Нет. У тебя другой путь.

— Какой?

— Тайна сия велика.

— Госпожа, — Даза перебивает несодержательный диалог и в отчаянии смотрит на меня. — Я бы никогда… Я лишь хотела помочь…

Она не врет. Она, как и я, не очень умная и доверчивая. Рада бы могла и мне самой всучить этот порошок и убедить, что это разбудит страсть в Вестаре, однако я была обманута им и не считала, что он ко мне холоден. Супружеский долг он исполнял, и никогда в спальне не торопился, не ущемлял меня в ласках, объятиях и поцелуях.

Возможно, Рада и пыталась намеками толкнуть к тому, чтобы однажды вместе с уродливыми украшениями подсунуть мне волшебный порошок, но я же бываю непробиваемой.

— Еще остался порошок? — тихо спрашивает Жрец.

— Совсем чуть-чуть, — Даза виновато смотрит на него. — В самых уголках мешочка.

— По моему скромному мнению, — Жрец переводит взгляд на Ивара, — это тянет на изгнание, Альфа, но это твои родители… Вот тут я готов поднять всех жрецов и жриц на уши. И, — вновь обращается к затихшей Дазе, — ты повторишь все, что сказала сегодня?

— Да, — так коротко кивает.

— Тогда ответ за тобой, Альфа, — Жрец прямо смотрит на Ивара.

Глава 49. Злопамятный маркиз

— Ты смотришь мне в глаза и лжешь! — от разъяренного рева Ивара вибрируют стены главной залы.

— Не говори в таком тоне с матерью! — рычит в ответ Игнар.

— Вы травили мою жену!

В любой момент Ивар может сорваться в неконтролируемую ярость. Его предали. Те, кто привел в этот мир.

— Она тебе не ровня! — взвизгивает Рада. — Ты и сам это понимал! Большая удача, что она хотя бы читать умеет.

Я в ответ лишь закатываю глаза.

— Я еще писать умею, — не могу удержаться от ехидства. — И без ошибок.

Рада переводит взгляд на меня, и, наконец, я в ее глазах вижу честную неприязнь, которую она раньше скрывала.

— Мы к твоим возмутительным обвинениям не имеем отношения, — Игнар скрещивает руки на груди.

Даже я вижу, что он лжет. Он нервничает, в зрачках вспыхивает паника, а на лбу проступают капельки пота.

— Ты ведь сам не был рад всему этому… — шепчет Рада и касается руки Ивара, который от нее отмахивается, и его лицо перекашивает гримаса злобы.

— Она моя Нареченная, — нависает над ней, вглядываясь в глаза. — Вы пошли против моего зверя, воли Леса, Матери Луны! И тут неважно, был ли я рад или нет! Зверь ее выбрал, и детей она должна была нам родить!

Я ловлю себя на обиде. Не знаю, каких слов я ждала от Ивара сейчас, но он не про Лес, Мать Луну и зверя, похоже, должен говорить. Мою злость замечает и Вестар, который косит на меня хитрый взгляд, приподнимает бровь и шепчет:

— Если ты хочешь что-то сказать, то не молчи… устрой ему взбучку.

— Что?

— Он говорит полную околесицу, — Вестар пожимает плечами.

— Он говорит все по делу…

— И поэтому ты сейчас лопнешь от ярости?

— Что ты пристал?

Я бы хотела услышать от Ивара, что он со мной не только по Воле леса и выбору Зверя, но и по любви. Мужья должны защищать жен из-за любви к ним, потому что она основа семьи и ради нее идут против всего мира. И речи мужчин, которые любят, горят ярким пламенем.

Не стоило мне читать романы, которые мне подсунул Ивар, ведь я начала представлять, каким мужчиной он мог бы быть в этих книгах и как бы была прописана его влюбленность, страсть и привязанность к скромной героине.

— В браке очень важно проговаривать свои претензии, душа моя, — Вестар расплывается в ехидной улыбке. — Он должен был сказать другие слова.

— И ты хочешь сказать, что между ними ничего нет?! — рявкает Рада и вскидывает руку в нашу сторону. — Стоят и шушукаются у тебя за спиной!

— Я слышу, о чем они шушукаются, — шипит Ивар в ее лицо.

— И о чем же? — Игнар фыркает.

— Тебя, папуль, это не касается, — Вестар ухмыляется. — И тебе стоит переживать не о том, о чем мы тут коварно шепчемся, а о том, что взять с собой в изгнание и где попросить укрытия.

— Да как ты смеешь… Да тебя самого надо в изгнание!

— Если честно, то я к нему давно готов, — Вестар лениво смотрит на ногти правой руки. — Если на то будет воля Альфы, то я ее приму, — поднимает взгляд и улыбается. — И я думаю, что изгнание станет для меня увлекательной страницей в моей жизни, а не наказанием. И это было ожидаемо для остальных, а вот вы станете героями пересудов точно на несколько месяцев. Какой ужас! Родители Альфы травили его любимую супругу!

Ивар оглядывается, и я не могу понять, что вижу в его глазах. Замешательство, гнев, удивление или возмущение? Я сердито шепчу:

— Ты что-то не то сказал.

— Нет, все то, — Ивар расплывается в улыбке и повышает голос. — За любимую можно и в вечные снега отправить!

— Вестар, — цежу я сквозь зубы, когда глаза Ивара разгораются ярче. — Тебя сейчас самого отправят в вечные снега.

— Конечно, я же шантажировал Альфу любимой женой, — Вестар не планирует заткнуться, а у Ивара на виске пульсирует венка.

— Прекрати… — шепчу я и боюсь, что Ивар сейчас драку с когтями и клыками устроит за то, что его брат говорит ахинею про любимую жену.

Жена у него — только Нареченная для Зверя, а мужчина лишь вынужден согласиться с его выбором. И, думаю, что он тоже хочет, как в книгах, любить до оглушающих ударов сердца и быть рядом с той, на кого душа так яростно отзывается, но у Матери Луны другие планы. Мы должны найти выход. Да, у нас дети, но я бы хотела, чтобы Ивар любил, пусть не меня…

— И Альфа за честь любимой выйдет против каждого сплетника, — Вестар с издевательской мечтательностью вздыхает. — И каждому из них уши оторвет и кинет окровавленные трофеи к ее ножкам.

— Это ты у нас мог полюбить дурнушку-деревенщину! — Рада переходит почти на крик. — Но не Ивар! Да что она ему может дать?! Писать она умеет! Да от твоего говора всю выворачивает!

Замолкает, когда Ивар вновь обращает на нее свой тяжелый взор, и низко рычит.

— У меня есть говор? — удивленно спрашиваю у Вестара.

— Да.

— Правда?

— Очень миленький, — Вестар ласково улыбается. — Ты “и” иначе говоришь.

— Иначе? — повторяю я и пытаюсь уловить разницу своего “иначе” и “иначе” Вестара.

Ничего не слышу. Может, он издевается надо мной?

— Готовь отдельную сумку для своих цацек, мама, — урчит Ивар. — Еще одно слово, и я вас с голыми задницами отправлю в Северные Пустоши.

— Ты не посмеешь… — скрипит зубами Игнар.

— Ты можешь оспорить мое решение на Лунном Совете вызовом на бой, — Ивар хмуро и исподлобья смотри на него. — Вдруг повезет, и тогда займешь мое место.

Бросает на меня беглый взгляд и покидает главную залу размашистым шагом, хрустнув шейными позвонками. Несколько минут напряженного молчания, и Рада шепчет, в ужасе всматриваясь в мои глаза:

— Поговори с ним… — затем переводит взор на Вестара, — поговорите с ним…

— Я даже помогу ему найти того, у кого вы порошочек волшебный купили, — Вестар недобро щурится.

— Мы же твои родители…

Вестар подплывает к Раде, наклоняется и шепчет:

— Мои родители не помогли мне, когда я к ним приполз в соплях и слюнях. Ваш позор невероятно злопамятный и умеет выжидать, а не только пьянствовать и других жен охаживать. И я выбираю сторону Ивара, мамуль.

— Ты ведь его ненавидишь.

— А он никогда меня плевками в лицо не награждал, — быстрый и разочарованный взгляд на Игнара, — Говорю же, я злопамятный, — через несколько секунд он уводит меня прочь.

Глава 50. Возмутительно и взаимно

Ивар лежит на кровати с закрытыми глазами, а с двух сторон к нему жмутся и тихо посапывают Эрвин и Анрей. Закусываю губы, выплывая из волны умиления, и медленно выдыхаю.

— Я знаю, что ты не спишь, — шепчу я.

Анрей и Эрвин переворачиваются, обрастая белой шерстью, и зевают пушистыми волчатами, но через несколько секунд опять лежат на спинках спящими младенцами. Морщатся сквозь сон и затихают.

— Тебя тоже раздражает то, как я выговариваю букву “и”?

Ивар открывает глаза, молча приподнимает бровь.

— Наверное, бесит, учитывая то, что твое имя начинается на “и”?

— Нет, не бесит, — шепотом отвечает он.

— Врешь?

— Нет.

Сажусь на край кровати и, всматриваясь в его глаза, тихо говорю:

— Ивар…

— Что?

Не замечаю раздражения. Похоже, не врет. Его злила моя мечтательность, наивность и восторженность, а вот то, как я проговариваю звук “и”, не вызывала и не вызывает отторжения. Это странно. Обычно в первую очередь негативно реагируют именно на особенности речи.

— Ивар, — повторяю я, и мой муж приподнимает бровь, ожидая продолжения разговора.

Затем он щурится и понимает, что я ищу в нем того, чего нет.

— Ладно, повтори еще раз.

— Ивар.

— Мне даже нравится, — он улыбается и опять закрывает глаза, — выходит с приятным придыханием.

Анрей и Эрвин причмокивают и оба отправляют в слюнявые рты большие пальчики, будто сговорившись.

— У них крепкая связь, — шепчет Ивар. — Они даже сон один и тот же сейчас видят.

— Это разве плохо?

— Я не знаю, — Ивар вздыхает и вновь смотрит на меня. С тревогой. — Это может стать как наградой, так и наказанием.

— Тогда это наша обязанность сохранить между ними дружбу.

— А мы сможем?

— Думаешь, мы не сможем любить наших сыновей? — едва слышно отвечаю я.

— Вопрос не в любви, — Ивар слабо улыбается. — А в соперничестве, Илина. Однажды Лес сделает свой выбор, укажет, кто станет из них новым Альфой, и… Вестар именно тогда сорвался с цепи…

— Ты-то сам готов к тому, что…

— Потеряю власть?

— Да.

— Истинная власть у Леса, Илина, — Ивар вздыхает. — Мне никогда это не нравилось, а сейчас…

— Сейчас?

— Я слышу ее, — спокойно смотрит на меня. — Осталось только принять ее и понять до того момента, когда наши сыновья столкнутся с нею и тоже начнут ошибаться. И сможем ли в их ошибках быть мудрыми?

— Травить их жен мы точно не будем, — неловко улыбаюсь я.

Да уж. Какая глупая и несмешная шутка вышла. В список моих “достоинств” можно внести еще и плоский юмор.

— Мне жаль, Илина, что так вышло.

Опускаю взгляд:

— Может, они из-за любви к тебе так поступали?

— Из-за желания ослабить меня, Илина. Вестар прав, наш отец ждал того, что именно его Лес признает следующим Альфой.

Поднимаю взгляд и шепчу:

— Без меня ты бы не стал слабым, Ивар. Разрыв связи не привел бы к тому, что твой отец или кто-либо еще занял твое место. Ты бы стал другим.

Ивар приподнимает бровь.

— Ты бы убил Вестара, Мариуса и многих других, — серьезно всматриваюсь в его удивленные глаза. — Ты бы захватил чужие леса, которые бы приняли твою власть. Ты бы стал могущественнее, за спиной тебя бы звали Кровавым Лордом, а рядом…

Замолкаю, сглатываю и продолжаю еще тише:

— Шла бы обращенная тобой Гриза. Это я увидела в Храме Полнолуния.

— А ты? — Ивар медленно моргаю.

Я молчу. Я не могу сказать вслух, что разрыв связи убил бы меня. Я тогда шла на самоубийство, и сейчас это меня пугает до холодного озноба.

— Это бы был уже не я, — Ивар хмурится. — Да, Вестар иногда бесит до скрежета зубов, но я бы не пошел на его убийство. Хвост оторвать, да, но не убить, — переводит взгляд в сторону, задумчиво молчит несколько секунд и говорит, — я же тебе говорил, что разрыв связи — это плохая идея, да?

— Возможно, сейчас будет все иначе…

У меня глотку схватывает спазмом боли, и я не могу договорить свою мысль. Волчица внутри скалит зубы, и сама я не уверена, что права.

— Да ты издеваешься, — Ивар смыкает веки, а Эрвин и Анрей сквозь сон сердито порыкивают, соглашаясь с его недовольством. — Даже мальчики понимают, что ты зря такое говоришь.

— Но…

— Хватит.

— Ивар…

— Нет.

И его глаза не горят волчьим огнем. Против моих слов выступает сейчас человек, и взгляд у него злой, пронзительный и темный.

— Иди книжки почитай. Не мешай нашему послеобеденному сну глупостями.

— Зачем тебе жить…

— Илина, — цедит сквозь зубы Ивар.

— Ладно, — шепчу я и неуверенно продолжаю, — мы можем быть Истинными друзьями?

Милостивая Луна, что я несу? Какие друзья? Как я себе это представляю? Ивар находит любимую, женится, а мы тем временем родители и дружим? Дружим?! Он шляется по замку весь такой счастливый, влюбленный в новую жену, а я за него и его новую потаскуху радуюсь?!

— Хорошие вопросы, Илина, — Ивар усмехается.

И чтобы я много не радовалась за их счастье, мой бывший муж отправит меня “дружить” в храм Матери Луны. Периодически будет прибегать его волчок на охоту к пушистой волчице, чтобы получить заряд “дружбы” с Истинной.

— Вот гад.

— Не спорю, — Ивар вновь закрывает глаза. — Совести никакой у этого Ивара. Хорошо устроился, но меня радует, что в твоих фантазиях нет Вестара.

— Что?

— Может, ты с ним хочешь быть счастливой? — елозит головой по подушке, а на виске бьется венка.

В его сценарии “истинной дружбы” я ухожу к Вестару, потому что внезапно воспылала к нему любовью, против которой Ивар не может идти. Живем мы, значит, в его поместье, в котором навожу порядок и уют, а Вестар добивается от моих мальчиков, чтобы они называли его вторым папой.

— Что за бред? — охаю я, и Анрей с Эрвин морщат носы. Им тоже не нравится такой расклад. — Я и Вестар?

— И уже твоя волчица бегает к моему волку дружить, — крылья носа Ивара вздрагивают в гневе. — Мерзавка.

— Это… возмутительно…

— Взаимно.

Я встаю, оправляю юбки и шагаю прочь. У дверей оборачиваюсь. Смотрит на меня из-под полуоткрытых и шепчет:

— Не хочешь нам почитать вслух?

Глава 51. Его

Я отказалась почитать Ивару и сыновьям. Нет, я хотела согласиться. Это было бы очень трогательно, уютно, тепло и интимно. Слишком интимно. Послеобеденное чтение книги шепотом связало бы нас всех в семью, в которой мама читает сонному папе и сыновьям красивые и витиеватые строчки о светлом, добром и хорошем.

Я испугалась. Для меня тихое чтение стало бы гранью, за которой я бы вновь слишком близко подпустила Ивара к себе и доверилась ему, а для него это, возможно, не имело бы такой ценности, как для меня. Жалею ли я?

Да, жалею. Вопреки обиде на Ивара. Все эти разговоры по душам, попытки сближения, внезапный поцелуй в беседке под солнечными зайчиками должны были случиться до нашего брака и до рождения детей, а не после, когда мы оба не понимаем, как быть дальше, и когда вскрылась некрасивая правда, что против нас были его родители.

Против нас.

Не против меня.

Против нас.

В моей голове, в моих мыслях есть “мы”. И “мы” — это Ивар, я и наши сыновья.

Проклятье.

— Госпожа? — шепчет Лида, когда я замахиваюсь в желании разбить фарфорового ангелочка о стену.

Загнанно оглядываюсь и прижимаю ангелочка к груди. Кажется, Лида все понимает по моему взору, в котором я прошу помощи. Я не хочу, чтобы мне вновь было больно.

Теперь Ивар предаст не провинциальную девочку, которую придумала себе

влюбленность в загадочного и отстраненного Альфу, а семью, которую я приняла на глубинном, зверином и инстинктивном уровне.

— Вам же нравилась эта статуэтка, — шепчет Лида.

— Мне страшно.

— А перестанет, если разобьете статуэтку? — Лида делает шаг.

Я задумываюсь и печально отставляю ангелочка в сторону. Все было бы куда проще, если бы Ивар отправил меня в изгнание. Обида и злость была бы куда понятнее, чем узел противоречий и сомнений, который пульсирует в груди у желудка.

— Время позднее, Госпожа, — Лида откидывает одеяло. — Ложитесь спать.

Я медлю, и она собирает с тумбы книги и деловито шагает прочь:

— Никаких романов, Госпожа. Вам важно высыпаться.

— Но…

— Утром верну, — выходит и бесшумно запирает двери.

Какое коварство. В романах я трусливо прячусь. Я переживаю за несуществующих героев, забиваю голову чужими перипетиями судьбы и отключаюсь ближе к рассвету без снов с книгой на груди, ведь иначе мои грезы будут полны видений, в которых я желанна, и ласкового голоса:

— Илина…

А я в ответ на грани безумия шепчу:

— Ивар…

Теплые ладони скользят по груди, изгибу талии, спускаются к животу и ко мне прижимается горячее напряженное тело, которое жаждет меня. Я отзываюсь стоном, и к моим полуоткрытому рту припадают, как к родниковому источнику, алчные губы. Ивар испивает меня, но и я жадно захлебываюсь его желанием, его каждым выдохом, которое ныряет в легкие вибрирующим и низким рыком.

Его.

Я могу стать его без остатка хотя бы в своих снах, и в них я отказываюсь от недоверия, нерешительности, стыда и обиды. Все это не имеет значения, когда тело требует поцелуев, объятий и теплой неги, что растекается в венах густой патоки.

— Илина…

Губы Ивара касаются шеи, рука медленно задирает сорочку, а колено уверенно разводит ноги. Я изнутри пульсирую желанием, и оно раскрывается влажным голодом.

Нет места в моих бесстыдных грезах, которые упрямо избегала все эти ночи, робости и девичьей неловкости. Я хочу своего ночного гостя всем естеством, и это стремление утонуть в шепоте и ласках, схоже с черным безумием. Оно сжигает меня, и я выдыхаю:

— Возьми меня… Ивар…

Раскрываюсь, пропускаю сквозь все тело каждое скользящее движение и глубокие поцелуи.

Его.

Его девочка.

Его жена.

Его волчица.

Его Истинная.

И пусть весь мир катится к черту. Пусть сгорит, обратится в пепел. Ничего не важно, кроме этого ночного неба, что вспыхивает тысячелетними звездами. Переплетаемся в тягучих спазмах, тихих стонах и поцелуях, в которых хотим друг друга поглотить и насытить.

Эфемерные и призрачные секунды экстаза истончаются, обращаются в тяжелое дыхание и испарину на коже. Чувствую пальцы на щеке, шее и плечах, а затем меня накрывает нежный и сладкий поцелуй, который утягивает в темноту, и в этой темноте проскальзывает сожаление.

Сожаление, что это лишь сон. По лбу и векам скользят солнечные лучи. Сон. Фантазия. Грёза, которая будет преследовать меня до самой ночи стыдом и тоской. Сонный и глубокий вдох, пружинит матрас. Кто-то закидывает на меня руку, с ворчанием утыкается носом в волосы и прижимается к спине.

— Ивар? — попискиваю я в ужасе.

Глава 52. Рядом

Ивар в ответ неразборчиво сонно бурчит в мои волосы и вздыхает, а я округляю глаза и цепенею.

Не сон.

Все было наяву. Он явился ко мне под покровом глубокой ночи и теперь и не думает просыпаться.

— Ивар.

Он мычит, прижимает к себе и опять затихает.

— Ивар, уходи…

Ноль реакции, лишь глубже зарывается носом в волосы. Медленно выдыхаю и разворачиваюсь к нему лицо с глухим рыком:

— Ивар.

И тут он открывает глаза, в который я вижу обрывки сновидений и недоумение.

— Ивар…

Медленно моргает и хрипло отзывается:

— Привет.

Будет глупо сейчас с криками и визгами спихивать Ивара с кровати, хотя очень хочется. Надо сохранить достоинство и в то же время донести до подлого муженька, как я возмущена тем, что он воспользовался моей слабостью и сном.

— Что ты тут делаешь? — спрашиваю я максимально холодно.

— Сплю.

На несколько секунд теряюсь от его невозмутимого ответа.

— Я крайне недовольна тем, что ты спишь в моей кровати, — шепчу я.

— Это наше супружеское ложе, которое ты самым бессовестным образом захватила, — Ивар закрывает глаза и намеревается опять нырнуть во сны.

— Ивар…

— Что?

— Ты совсем охамел? — толкаю его в грудь. — Проваливай.

— Нет.

— Ивар! — повышаю голос и сажусь, а затем, когда он открывает глаза, зло поправляю ночную сорочку на груди. — Я… — не знаю, как выразить свое возмущение, и леплю ему слабую пощечину.

— Ты обалдела? — удивленно спрашивает он и приподнимается на локтях.

Вот теперь его можно спихнуть с кровати. Ногами! Однако все выходит не так, как я планировала. Моя неуклюжая агрессия заканчивается тем, что я сама падаю с кровати, путаясь в одеяле. Толстый ковер смягчает мое фиаско, но я все равно взвизгиваю.

— Ты там живая? — Ивар подползает к краю кровати и выглядывает ко мне.

— Уходи… — цежу я сквозь зубы и переворачиваюсь на бок, укрывшись одеялом, будто мое поражение было так и задумано.

— Ты сама меня звала, вот я и пришел, — глухо отзывается Ивар. — Что тебе опять не так?

— Я тебя не звала, — крепко зажмуриваюсь.

Ивар не врет, но мой зов не был разумным и обдуманным. Будь я в сознании, я бы смогла подавить в себе тоску по мужу, его рукам, губам и шепоту, от которого плавятся мышцы.

— Ты не должен был приходить, Ивар, — зло, обиженно и сдавленно отзываюсь я. — Это подло.

***

Не скажу же я своей вредной жене, которая лежит на полу у кровати, что я сам не ожидал проснуться с ней под одним одеялом и что тоже обескуражен. Это был сон. Топкий, теплый и сладкий. Реальность не может быть такой всепоглощающей, проникающей и соединяющей тела в густое и чистое, как молодой мед из акации, наслаждение.

Я чувствую дикое смущение Илины, которая в первую брачную ночь не была такой пристыженной и испуганной, будто я ей вовсе не муж, которому она родила двух сыновей. Это мило, трогательно, и заводит.

— Ивар! — Илина возмущенно оглядывается, уловив мое возбуждение.

Наши взгляды встречаются, и воцаряется напряженное молчание. Я вижу, как ее зрачки расширяются, чую, как в ее запахе раскрываются тонкие нотки желания. Девичьего, нежного и сочного.

— Иди ко мне, — шепчу я, и от возбуждения меня аж сводит всего от боли.

Илина садится и хочет отползти, но под волной желания тянется ко мне и касается моих губ поцелуем. На секунду спальня исчезает в солнечном потоке отчаянной нежности. Она прорывается из израненной души, захлестывает меня, и я хочу испить ее всю, потому что голоден.

Поддаюсь к Илине в желании углубить поцелуй, но она резко отстраняется и прижимает пальцы к губам.

— Что? — хрипло спрашиваю я, и сквозь мое разочарование и возбуждение пробивается требовательный детский плач.

— Госпожа, мальчики проснулись, — в покои без стука и предупреждения вваливается Лида и взвизгивает. — Милостивая Луна!

Хлопает дверь, и в груди поднимается ревнивый рык, который я не могу в себе подавить.

— Я им нужна, — Илина медленно поднимается на ноги.

— Я знаю, — тихо клокочу я.

— Они голодные, — отступает к двери, не разрывая зрительного контакта.

— Я знаю.

— мне надо идти…

— Иди.

Так и должно быть. Илина всегда сделает выбор в пользу сыновей, но это не отменяет того, что я разъярен, будто у меня, оголодавшего зверя, из пасти вырвали сладкий кусок мяса.

— Ивар, они же маленькие…

— Я знаю, — в бессилии рычу я.

Илина замирает у двери, молчит, кусает губы и решительно выходит. Я должен успокоиться. Это мои сыновья, и они мне не соперники, чтобы я сейчас так злился. Откидываюсь на спину, закрываю глаза и медленно выдыхаю. Так и должно быть.

— Прикройся, — Илина входит с ревущим Эрвином на руках, а за ней, крепко зажмурившись и прижимая к груди Анрея, семенит Лида. — Ивар.

Безропотно накидываю на себя простынь. Усаживается на одеяло у кровати, и Лида помогает ей устроить двух голодных и громких оборотенышей у груди. Рев переходит в тихое ворчание, а красная Лида выбегает из спальни.

— Успокоился? — тихо спрашивает Илина, и я не чувствую в груди той нелогичной ревности, будто ее и не было.

Вместо нее меня накрывает нежность, уютная и теплая сонливость, и я подкатываюсь к краю кровати, чтобы затем поддаться мягкой дремоте, коснувшись шелковистых волос Илины.

Рядом.

Она рядом, и не прячется.

Глава 53. Свечная ведьма

— Проснись, спящий красавец, — Вестар щелкает меня по носу. — Как тебя разморило… Ути-пути… Аж посапываешь, — опять щелк по носу, резкий сильный и пробивает до самых пазух. — Проснись, блин!

— Какого черта?! — открываю глаза, подрываюсь с кровати, и мой брат расплывается в ехидной улыбке.

— Помнишь, как я к тебе маленький приползал в кровать? — подпирает голову рукой. — А ты меня, сволочь такая, выгонял? Старший брат называется.

— И ты не уползал, — обматываю простынь вокруг бедер. — Орал, как резанный и всех нянек кусал до крови.

— Ты должен был быть моей нянькой, — безапелляционно заявляет Вестар. — Я такой голожопый неуклюжий пупсик был, а ты бессердечная скотина.

— Чего тебе?

От Илины остались только запах и мятое одеяло у кровати.

— Допустим, мне приснился кошмар…

— Вестар.

— В котором травили не только твою прелестную жену, но и тебя, — переворачивается на спину и раскидывает руки в стороны. — Хорошая кровать. И пахнет, — косит на меня взгляд, — жутким развратом.

Вот тут я не выдерживаю. С рыком кидаюсь на Вестара, обратившись волком, а он с хохотом скатывается с кровати и вскакивает на ноги:

— Какие мы злые! — грозит мне пальцем. — Плохой волк! Очень плохой!

С гоготом бросается прочь, швырнув в меня подушку:

— Получай!

Сбивает меня снарядом с лап и выбегает из комнаты:

— Неудачник!

Какого лешего ему вздумалось именно сейчас дурачиться? И мне бы оставить идиота в покое, но ярость не дает благоразумию восторжествовать. Я должен его нагнать, задать жестокую трепку с разорванными связками и лужами крови.

— И это наш Альфа?! — в меня летит ваза. — Милостивая Луна, какой слабак!

— Урою!

Почему он такой быстрый, ловкий и маневренный? Неужели всю его силу, резвость и скорость сжирала дурь, которой он себя травил? В этом диком мужике не узнать того вальяжного и ленивого маркиза, который не шагал, а плыл.

— И как я плыл! Как лебедь белый! — сворачивает на лестницу. — А позади шуба красиво тащится. Знаешь, это не так просто дефилировать, чтобы шубка не собиралась в уродливые складки! Это искусство!

— Да ты как баба был!

— Это называется эпатаж, дубина! Ты, кстати, сам какие рубашечки носишь, а? А сапожки?

В меня опять что-то летит. Коридор за коридором, поворот за поворотом, и он влетает в дверь. Вот ты и попался! Однако я теряю равновесие, когда он что-то сует мне под нос. Зверь резко уходит в тень, а я растягиваюсь на полу голым мужиком.

— Что за…

— Красивая штучка, да?

Вертит перед моими глазами черный вытянутый флакончик, который вспыхивает серебряными нитями.

— Ядреная штука, — закупоривает флакон пробкой. — И ведь уже пустая, а все равно работает. Мариус сказал, что таким балуются в Южных Лесах. Для нас это экзотика.

Мастерская Гризы. Тут почти уже не веет ее сладкими духами, которые смешались с запахом воска и чернил.

— Я потряс твоих служанок, — Вестар прячет флакончик в карман штанов. — Некоторым устроил допрос с пристрастием. Никто особо про твою Гризу страшных тайн не раскрыл. Хитрая стерва, но одна из твоих девочек очень совестливая попалась и призналась, что однажды при уборке стащила у Госпожи Гризы пустой флакончик. Очень уж он ей понравился. Даже всплакнула бедняжка, хотел утешить, но…

— Вестар!

— Не далась! — разводит руки в стороны. — Жених, говорит, есть!

— Вестар! — клокочу я.

— Флакончик нашла, — вышагивает по мастерской, — за столом, за которым свечи зачаровывала…

Оглядывается и вскидывает руку на массивный стол в углу мастерской:

— Вот за этим, наверное. Говорит, закатился за ящиками с воском… наябедничала, что тут вечно бардак был, все в воске, который сложно отодрать от стен, ковров… Короче, свинья твоя Гриза.

Разворачивается ко мне и упирает руки в боки:

— Хитрая свинья, которая смекнула, что можно свечечки особыми сделать, плавить воск и подмешивать в него пару капель волшебного маслица. Это тебе не глотать дурь через рот, а медленно вдыхать. Дай угадаю, она тебе меняла свечи, когда ты, как сыч сидел у себя в кабинете или в библиотеке за книжками своими умными?

Сажусь и медленно выдыхаю ярость через ноздри.

— Так ты у нас тоже торчок? — Вестар наклоняется и скалится в улыбке, — но на другой дури сидел. Более изысканной, редкой, как подобает Альфе, да?

Да, Гриза у меня четко ассоциировалась со свечами и мягкими огоньками в полумраке, которые, я думал, успокаивают меня и настраивают на медитативные вечера за книгами и письмами.

— Короче, я тут пошустрил, — Вестар падает на стул и вытягивает ноги, — и парочку охотников спровадил за свечной ведьмой.

Встает и потягивается:

— Так, отчитался, а теперь пойду найду ту служаночку. Я ей обещал флакончик вернуть и заверю, что Альфа не злится за ее шалость. Ты же не злишься?

Я молча моргаю, переваривая услышанное. И могло ли то ядреное вино, которым меня напоил Верховный Жрец выбить из меня накопленный свечной дурман, что делил меня с моим зверем надвое?

— А все говорил, — опять щелкает меня по носу, — я не такой, как ты. Да я никогда на дурь не сяду. Ни за что! — вздыхает и щурится. — Вот так ирония.

Выходит, а я недоумеваю, как я мог допустить подобное? Лес не ошибся, когда выбрал меня Альфой? Вестар по своему решению травил себя, а меня взяли и ласково нагнули со всех сторон. И я был рад обманываться, лишь бы не осматриваться по сторонам. Накрываю лицо ладонями и выдыхаю.

Скрип петель. Оглядываюсь. В дверях стоит Илина. Глаза разгораются диким и черным разочарованием, и она бесшумно отступает, а после закрывает дверь. Молча.

Глава 54. Хороший мальчик

Я почувствовала отчаяние Ивара и его ярость. И не смогла противиться желанию явиться к нему, чтобы оказаться рядом в минуту его слабости, а он…

Сидит голый посреди мастерской Гризы, лицо накрыл и тяжело так вздыхает, а затем оглядывается, и он меня не ждал. Застукала его в момент тоски по гадкой шлюхе, запахом которой провоняли все стены в мастерской.

Опять я себе все придумала, купилась на сладкие фантазии, в которых мы шагнули друг другу навстречу, коснулись не только волчьих душ, но и человеческих, познали на той глубине, на которую не каждый ныряет, потому что велика опасность утонуть и выплыть.

— Илина!

Молча шагаю прочь. В прошлый раз я была вся в слезах, соплях, криках и всхлипах, а сейчас глаза сухие и в груди нет того черного отчаяния. Я знала, что тень Гризы все еще осталась за нашими спинами.

— Илина.

— Не будь трусом, Ивар, беги к ней.

— Да чтоб тебя.

— И не преследуй меня голым, — вскидываю подбородок. — Это неприлично. Пожалей слуг.

— Стой, — утробно рычит мне вслед, и я оглядываюсь.

Замер в полумраке огромным пушистым волчарой, уши прижимает и клыки зубы.

— Зубы спрячь. Обалдел? — вскидываю бровь.

Уже волчика своего уговорил, что с Гризой любовная любовь, а на жену-истинную можно зубки поскалить? Да я ему хвост вместе с хребтом сейчас вырву, а шкуру повешу в детской, чтобы его мои сыновья с малолетства поняли, что с Нареченными шутки плохи. Не надо их любить, но уважать будьте добры.

Ивар, удивленно навострив уши, облизывается, а затем несмело хвостом машет пару раз.

— Да-да, — зло щурюсь, — этот самый хвост тебе и вырву.

— Ты делаешь поспешные выводы, дорогая, — ворчит Ивар.

— Думаешь, не вырву?

— Вырвешь, но я не об этом.

— Я не удивлена твоей мразотности, Ивар, — цежу сквозь зубы. — Очень на тебя похоже. Сбросить напряжение, а после вспомнить о том, что у тебя так-то есть милая чародейка, которую ты трусливо выпнул из замка.

— Прекрати…

— И только посмей ее притащить сюда, — делаю шаг к Ивару, а он обескураженно пятится, будто от голодного медведя-шатуна. — Ты меня слышишь? И черта с два я сбегу теперь, — еще один бесшумный шаг. — Это мой замок, моя земля, мой лес, который унаследует один из моих сыновей.

— Остынь, Илина… — урчит Ивар, а затем падает на спину и открывает мохнатое пузо.

— Что ты делаешь? — рычу я.

— Не хочу ссориться, — косит на меня взгляд голубых волчьих глаз.

— А я с тобой не ссорюсь.

Разгневанная и обманутая в очередной раз женщина требует пнуть наглого и бессовестного волка под ребра, да посильнее, но лежачих не бьют, даже если очень хочется.

— Все было не так, как ты подумала.

— Да ты что? — вскидываю бровь.

За что Мать Луна меня так наказала, что связала с таким мерзавцем, у которого нет ни капли совести. За грехи в прошлой жизни? Что же я такого там натворила?

— Я не тоскую по Гризе, Илина.

— Хватит лгать. Ивар, будь хотя бы сейчас честным со мной и самим собой.

— В шкуре зверя я не могу лгать, — взгляда не отводит.

Ивар чуть ли не рыдал в мастерской Гризы. Такой голый, одинокий и уставший от жестокой жизни, в которой он бедный разнесчастный Альфа, и этому Альфе приходится рядом терпеть противную простушку. Все-таки можно и пнуть.

— Не заводись!

Вскакивает на лапы и отпрыгивает в сторону:

— Эта сука травила меня! — от рыка Ивара вибрируют стены, и воцаряется гнетущая тишина.

Он не хотел, чтобы я это услышала. И не потому, что он желал защитить Гризу. Он облажался: ни меня, ни себя не защитил. Он сделал ставку на человека, который оказался в своем эгоизме идиотом, и предал зверя, который недолюбливал милую чародейку.

И под его гневом таится страх, который он должен был испытать при первой встрече со мной. Страх потерять меня. Он бы стал той нитью, которая бы помогла распознать в своем окружении предателей и негодяев, ведь тогда он был на страже.

И Гриза лишь воспользовалась его эгоизмом и высокомерием в попытке достигнуть своих целей. Главный виновник — глупый и самонадеянный человек.

— Только зверь боролся за тебя, — шепот-рык Ивара стелется по полу опавшими листьями. — И не только за твою волчицу, но и за наивную девочку… И ему нравились твои песни, твой голос, твои разговоры и ромашки в шерсти, но Луна не привязывает зверя к человеку…

— Да мы с ним отлично ладили, — сердито хмурюсь, — а теперь что?

— Что? — недоуменно моргает и хвостом напряженно машет, почти только кончиком.

— Теперь ты это он, а он это ты! — топаю ногой.

Нет теперь отдельно Ивара и отдельно волка, которого можно выгуливать в лесу, устраивать игры-побегушки и мять его мохнатые щеки с шепотом “а кто у нас тут хороший мальчик?”. Ивар разве позволит тискать его влажный нос, вычесывать и говорить, что из его шерсти получились бы отличные варежки.

У меня был большой, добрый и домашний волк с пушистым хвостом, мощными лапищами и острыми клыками. А еще со слюнявым языком, которым он облизывал мои руки и лицо.

Все изменилось. Ивар стал един. Его волчья голова занята мыслями человека, а сердце пронизано противоречиями.

— Думаю, что так и должно быть, — Ивар обнажает резцы в жутком подобии улыбки. — и я не против…

Замолкает, переступает с лапы на лапу и тихо урчит:

— Быть хорошим мальчиком.

Мои брови ползут к линии волос на лбу. И удивлена я сейчас морде Ивара. Волки умеют смущаться, быть обескураженными и напряженными в ожидании ответа. И Ивар боится, что он сейчас услышит уничижительный и презрительный смех, после которого я уйду, вскинув подбородок и подхватив юбки. И на игры в лесу и ромашки в шерсти после такого можно не рассчитывать, а ему очень этого хочется.

— Я… — пальцы дрожат, сердце то учащает бег, то замедляет, и я отступаю шаг за шагом, пытаясь выровнять дыхание, — я к такому еще не готова…

Лишь бы не споткнуться и не упасть. Лорд Северных Лесов изъявил желание быть хорошим мальчиком и ждет солнечных прогулок по Лесу, который сейчас вместе с замком затих и впитывает наши выдохи и вдохи.

— Илина… — мягко и бесшумно шагает ко мне, и его глаза разгораются желтым огнем.

Я торопливо сворачиваю на лестницу. В любой момент сердце пробьет ребра и выпрыгнет из груди прямо на каменные ступени.

— Хороший мальчик… — шелестит старческий голос.

К стене привалился Верховный Жрец и разглядывает в пальцах сухую веточку, на которой раскрываются три маленьких зеленых листочка. Переводит на меня взгляд:

— Как сказал, а?

Зло округляю глаза и хочу его заткнуть, но в следующее мгновение цепенею под волной озноба, когда нутром улавливаю вой охотников.

— Свечная Ведьма схвачена, — Верховный Жрец с улыбкой вкладывает веточку мне за левое ухо. — И у меня на эту дрянь давно планы зрели. теперь не отвертится.

Глава 55. Будешь среди своих

— Я лишь успокаивала твоего зверя, — говорит Гриза и прямо, без тени сожаления или стыда смотрит в глаза Ивар.

Она сидит на полу главной залы, растрепанная и красивая. Сейчас в своем поражении она непростительно хороша и мне, как женщине, обидно и завидно. И бесит ее очаровательная стервозность в глазах.

— И человеком ты хотел быть со мной.

— Я не думаю, что тебе стоит присутствовать при этом разговоре, — косит на меня взгляд Вестар, который стоит по левую сторону от молчаливого Ивара. — Ничего умного она не скажет…

— Пьяница, повеса, завсегдатай борделей внезапно снискал расположения старшего брата? — Гриза переводит на него высокомерный взор.

— Не уверен, что снискал, — Вестар скалится в улыбке, — но я очень стараюсь.

— Ты такой жалкий, — кривится она

— Куколка, меня подобное не трогает. Каждое из всех существующих оскорблений я уже слышал в разных вариациях.

— Эти твоих рук дело? — Ивар устало швыряет на пол к коленям Гризы письма, в которых мы с Вестаром страстно и откровенно любим друг друга.

— Нет.

Лжет. Я замечаю в ее глазах темное злорадство и презрение, и тихо спрашиваю:

— Зачем? В чем смысл?

— Я была с ним до тебя, — вот теперь она смотрит на меня с открытой враждебностью и ненавистью. — И он должен быть со мной. Я была терпеливой, ласковой, понимающей… И в итоге меня вышвырнули! — повышает голос, — по прихоти зверя! Я потеряла все, а ты, — переводит взгляд на Ивара, — остался при жене, детях. Это справедливо?

— Ты смеешь говорить о справедливости? — он вскидывает бровь.

— Это ты изменял, Ивар, — зло усмехается, — но кого сейчас удивишь любовницами? Куда пикантнее, когда мужу изменяет жена с его братом, — мило улыбается и шепотом тянет, — Альфа-рогоносец.

— Это все - ложь, — шепчу я.

— Да какая разница, — Гриза взирает на меня снисходительно, как на глупую мышь. — За вашими спинами будут шептаться, тихо насмехаться над Лордом Северных Земель, предполагать, что его сыновья от Вестара… и кто-то уже пошел дальше и на светских беседах скатываются в сплетни, что Леди Илина делит ложе с двумя братьями. Пикантно и скандально. Такие слухи никогда не стихнут.

Дикое желание кинуться к ней, выдрать ее густые лохмы и откусить лицо. Лорд Северных Лесов — рогоносец, а его жена — шлюха.

— Какая же ты мерзкая гадина… — цежу я сквозь зубы.

— И что там свечи, мой дорогой Альфа, — Гриза окидывает его презрительным взглядом, — когда я отравила вашу семью. Это твой брат легко относится к любовникам, любовницам и принимает порок, как неотъемлемую часть жизни, то ты то все же повернут на идее чистоты, верности женщины, и эти все пересуды будут тебя нервировать. Для всех ты теперь останешься ничтожеством.

Воздух искрит вокруг Ивара от ярости к насмешливой чародейке и кажется, что он сейчас бросится на нее, но он неожиданно выдыхает и откидывается на спинку своего трона:

— И что дальше?

— Что? — Гриза недоуменно моргает.

Вестар удивленно приподнимает бровь, бегло взглянув на Ивара. Его гнев исчез, растворился, будто его и не было.

— Я знаю, что моя жена чистая, верная и достойная женщина, которая даже в момент ярости может вспороть живот, но не пойдет на уловки со свечами, сплетнями и подделкой писем. Ее верность всегда была неоспорима, потому что все ее помыслы были открыты. И не только для меня, как для Нареченного, но и для других.

— Да, вот про таких и говорят простота хуже воровства…

Гриза неожиданно замолкает, вглядываясь в глаза Ивара, который смотрит на нее спокойно и твердо.

— Вот и мои помыслы теперь открыты, Гриза. Для тебя и для других. Подданные чувствуют своего Альфу, и он уверен в своей жене и в младшем брате.

Глаза Вестара на мгновение вспыхивают теплом и благодарностью, но через секунду он важно приподнимает подбородок и надевает маску привычной ему насмешливости.

— Ну надо же… — Гриза смеется. — Уверен он. Да ты тут расселся, потому что лес так решил. Ты в своей жизни ничего не решаешь! Ты на коротком поводке, Ивар! И ты хотел это изменить! Ты хотел принадлежать самому себе!

— Я есть и Зверь, и Лес, Гриза, — голос Ивара ровный. — И уж чего я хотел, то найти баланс.

— Потому что ты слабак! Тебе было предрешено другое будущее! Другое! — Гриза срывается на крик. — Великое!

— И кровавое? — Ивар усмехается.

— Великое! Твое имя осталось бы в истории! А теперь ты будешь лишь один из множества! Сколько вас было?! Вы сменяете друг друга по Воле Леса, который должен подчиняться вам! Вам, а не вы ему! Какой же ты идиот! Ты потерял величие и чужие земли!

— Она твоя, — Ивар кивает Жрецу, который скучает у дверей и с якобы большим интересом разглядывает высокий потолок.

— Я уже думал, что не дождусь.

Гриза оборачивается, и Жрец расплывается в жуткой улыбке:

— Привет, моя милая ведьмочка. Давно за тобой наблюдаю.

— Что? — впервые слышу в голосе Гризы страх.

— Таланты твои впечатляют, — Жрец делает бесшумный шаг.

— Ивар, — шепчет Гриза.

— Чары твои тонкие, сны яркие, — продолжает Жрец, и у меня самой мурашки по коже. — Твой дар да в мирное русло.

— Ивар…

— В Храм Затмения твой путь лежит, — покряхтывает Жрец. — Ведь тебе не только Кровавый Лорд снился, но и серые одежды.

— Нет, — Гриза неуклюже встает и пятится.

— Да, моя милая, — Жрец вспарывает запястье изогнутым когтем мизинца. — Будешь среди своих. Среди тех, кто потерялся в ошибках и кого одарил Лес своей милостью.

— Нет!

Я вздрагиваю от крика Гризы. Жрец будто бесплотной тенью пролетает через зал к ней, с ловкостью, которая не характерна древним старикам, хватает ее, проводит под крик кровавым когтем по лбу от линии волос до переносицы.

И все это происходит за несколько секунд. Гриза вырывается из хватки Жреца, теряет равновесие, падает и касается раны на лбу. Поднимает мутные глаза на Ивара и шипит:

— Подонок.

— Эта жизнь привела тебя к краю, — Жрец хмурится, — но будет другая, Гриза. Мать Луна очистит твою душу. Она забирает твое прошлое, твое имя, твои ошибки и грехи.

Из рукава вытряхивает кусок хрусталя, который прижимает к виску Гризы.

— Ненавижу тебя, — рычит она, глядя на Ивара глазами, полными злобы.

— Это ненадолго, — Жрец удерживает ее свободной рукой за шею.

— Меня, значит, в свою компашку не взял, — Вестар разочарованно вздыхает. — А эту потаскуху — пожалуйста.

— Такова воля Матери Луны, — Жрец улыбается. — А ее выбор я никогда не оспариваю.

Гриза пытается вырваться, кристалл в узловатых старческих пальцах вспыхивает, переливается, и затем громкая жертва падает без чувств.

— Теперь дело за малым, крошка, — Жрец наклоняется к Гризе, — выжить.

Глава 56. Маковая булочка

— Это жестоко! — шагаю за Верховным Жрецом по мрачному коридору.

— А я вот не согласен, — пожимает плечами.

— Вы забрали ее жизнь!

— Да жива она.

— Вы поняли о чем я! У нее ведь родители, друзья…

— Чародеи от этого тоже отказываются, когда вступают в Круг, — Жрец поглаживает бороду. — И если посмотреть с другой стороны, она получила то, что хотела. Обращения.

— Так нельзя!

Жриц Затмения можно встретить в самых грязных уголках городов. Они молчаливые, скромные и оказывают помощь бездомным и больным. Из-за волчьей крови они могут выхаживать тех, к кому никогда не притронется обычный смертный человек из-за риска заражения.

И я ими всегда восхищалась, потому что думала: в их душах горит огонь милосердия и любви, а на деле оказалось, что их могут насильно заставить быть Жрицами. Я не испытываю жалости к Гризе, но ее лишили права выбора, и я твердо уверена, что стремление быть частью Затмения должно исходить из собственного желания.

— Так, — Жрец резко разворачивается ко мне, и чуть не врезаюсь в него. — Это не наказание, а шанс для глупой девицы, которая запуталась. Она бы принесла себе и другим много проблем из-за своих неуемных амбиций и обиды и пришла бы к смерти, Илина. Она подошла к той границе, за которой ее ждали не только свечи, а порчи, яды, наговоры и черная магия. Мариус показался бы пушистым милым котенком в своих невинных шалостях. Эта тень сгущалась над ней с каждым ее решением, и она по своей сути не плохой человек, Илина, но слабый.

Проводит пятерней по бороде и щурится:

— В слабости мы часто забываемся, и от нас истинных ничего не остается. Ее чары могут сделать мир лучше, но она свернула не туда. И в ней был крохотный огонек сожаления. Маленькая девочка хотела быть волшебницей и удивлять других детей, как та странная женщина, которая рассмешила ее золотыми бабочками, что выпустила изо рта, и вытерла слезы. Вот только это не чародейка была, а Жрица Затмения.

Закусываю губы, что не заплакать. Гриза, как и все другие, тоже была ребенком. Впечатлительной девочкой, которую я неожиданно захотела обнять.

— Жестоко было бы позволить ей продолжить свой путь к безумию, — Жрец мягко улыбается.

— Вы меня пугаете, — шепчу я. — Вы обо всем либо знаете, либо подозреваете.

— Работа такая, что поделать, — продолжает неторопливый путь. — И я думаю, что я бы мог быть идеальным злодеем, который бы мог привести мир к рабству и деспотии, но…

— Но?

— Но злодеям всегда всего мало, — оглядывается. — И счастья не найти.

— Но я все равно считаю, что…

— Каждому из нас предлагают про прошествие некоторого времени вернуть прошлую жизнь.

— И…

— Кто-то возвращает, — Жрец зевает и улыбается. — У Гризы тоже будет этот выбор. Сейчас ей надо помочь раскрыть в себе другую сторону, а с тем, что ее отравляло, это было бы невозможно. Я не наказываю ее, Илина.

— Но она этого не хотела…

— Когда больным промывает раны они тоже кричат, вырываются и сопротивляются. А как бы ты поступила? Она травила Альфу…

— Из-за любви… — неуверенно шепчу я. — Любовь может толкать на безумства. Она хотела быть с ним.

— Соглашусь, что Ивар должен был ее попросить на выход раньше, но от чародеек очень сложно отказаться, — Жрец вздыхает. — Для некоторых это почти невозможно. И даже без особых усилий для милых барышень. И если кого и любила Гриза, то не Ивара.

Я в тихом изумлении моргаю. У Гризы все-таки был объект воздыхания?

— Ну же, полюбопытствуй. Я, конечно, с осуждением вздохну, но…

— Кого? — шепчу я.

— Того, кого она посчитала однажды недостойным себя, — лицо Жреца сминается в улыбку. — Кого назвала для себя неудачником.

— Это не ответ. Она всех вокруг считает ничтожествами и неудачниками.

Жрец подходит, наклоняется и едва слышно говорит:

— Это большой секрет.

— Я никому ничего не скажу, — горячо уверяю я.

— Помощника пекаря в булочной, — отвечает Жрец. — Раз в месяц Гриза выбиралась в город, забегала в эту булочную и гордо уходила с маковой булочкой.

Вглядывается в глаза и шелестит:

— Только не задавай мне вопроса, почему она поступила так, как поступила.

— Но почему? Если она была влюблена… Если она хотела быть с другим… Я не понимаю… Ивар ей тогда зачем?

— Золото, шелка и перспектива стать однажды Главной Чародейкой перевесили ценность маковых булочек.

— А теперь… — поднимаю взгляд. — Будет ли шанс для помощника булочника?

— Почему ты так за нее беспокоишься? Она хотела мужа у тебя увести.

— Все это случилось с его позволения, — хмурюсь. — Свечи лишь волка отвлекали, а сам он… не понимал, кто он и чего хочет.

— А сейчас понимает?

— Я вас про Гризу спрашиваю и ее булочника, — сердито отзываюсь я.

— Не знаю.

— Все вы знаете, — встаю на носочки и всматриваюсь в ехидные глаза. — А если не знаете, то в силах подтолкнуть их друг к другу.

— Возможно.

— Если вы тут решили раскрывать алчную ведьму с другой стороны, то давайте-ка раскопайте в ней романтичную особу, которая любит маковые булочки, — зло цежу я сквозь зубы.

— Посмотрим, — разворачивается и уходит, с хрустом костей потягиваясь.

Провожаю его взглядом и вздыхаю. Я бы была рада злиться на Гризу и записать ее во враги, но не могу. Даже после ее фокусов с письмами, сплетнями и оскорблениями в мою сторону. Разве можно быть доброй и хорошей, если ты сама себе отказала в счастье быть рядом с тем, к кому взывает сердце, ради сомнительных целей стать богатой и у власти? Если она саму себя предала, то к другим у нее точно не осталось симпатии.

— Ты действительно слишком много беспокоишься о чародейке, — раздается тихий и злой голос Ивара.

Глава 57. Спой мне

— А я должна сделать вид, что не было у нас в замке чародейки Гризы? — вхожу в библиотеку и торопливо поднимаюсь на второй ярус, чтобы оторваться от Ивара, который преследует меня.

— Но она и не подружка тебе.

— А кто-то, помнится, очень хотел, чтобы я стала ее подружкой, — подхожу к перилам и смотрю на Ивара сверху. — То, что Гризе стерли память, не значит того, что я обо всем забуду.

— Илина…

— И вся эта история раскрывается с новых граней, — усмехаюсь я. — Она тебя не любила. И была с тобой из-за твоего статуса и золота.

Ивар прячет руки в карманы. Он не хочет этого разговора, ему не нравится мой тон и он бы с удовольствием сейчас гаркнул на меня и вышел из библиотеки, но он не уходит.

— Вероятно, не любила, — соглашается Ивар.

— И смысл всего этого тогда?! — охаю я. — Ты ведь тоже, выходит, не любил ее!

— Что ты завелась?

— Я хочу понять, какого черта ты устроил тогда?! — рявкаю я. — Меня ты не любил, но и был ты с женщиной, к которой не было глубоких чувств!

— Что ты хочешь от меня услышать?

— Объяснись!

— Ты бы смогла оправдать мои измены, если бы я любил Гризу? — вскидывает бровь.

— Тебя же от меня аж тошнило!

— А вот это ты придумала, Илина, — повышает голос на полтона и сводит брови вместе. — Да, я был очарован Гризой. И я сейчас не про свечки говорю! С ней было легко! Рядом с ней меня ничего не беспокоило, не лезли мысли, не тревожили сомнения.

Сжимаю пальцы на поручни деревянных перил. Просыпается ревность и царапает сердце коготками.

— А с тобой мне сложно!

— Ах вот как?! Сложно ему! — кидаюсь к книжной полке и швыряю книгу, от которой он уворачивается.

— И стало куда сложнее!

— Ох, простите, Альфа, что я не хитрая ведьма, которая очаровывает милым голоском и свечки волшебные не лепит! — кидаю вторую книгу. — Вот урод!

— А мне и не надо, чтобы ты была ведьмой! Да! Мне страшно, сложно, и я растерян! — отскакивает от очередного снаряда и с отчаянием говорит. — Я хочу сейчас подняться к тебе, обнять, поцеловать и чтобы не было никакой Гризы!

— Но она была! — сжимаю кулаки. — Да и не в ней дело! А в тебе, Ивар!

— Я знаю, — поднимает взгляд. — И да, я не любил тебя и цеплялся за это равнодушие, потому что я думал… Думал, что так я смогу не утонуть, но я сейчас тону, Илина, и мне прошлого не изменить. И мне нравилось в Гризе то, что она могла убедить меня, что есть я, я и только я, а в твоих мыслях были мы. И я боялся это “мы”. “Мы” это больше чем “я” и глубже.

Роняю книгу, отворачиваюсь и оседаю на пол, привалившись спиной к перилам.

— И я не отпущу тебя. Ни зверем, ни человеком. Сбежишь, верну. Везде найду, Илина, чтобы ты была рядом. Я буду рад твоим истерикам, скандалам, презрению и обидам в ожидании того, что однажды ты меня позовешь…

— Если бы у нас был шанс разойтись, то все было бы проще…

— Я хочу быть с тобой. И мужчиной, и зверем. Я хочу быть твоим мужем, любовником, отцом твоих детей…

— А если ты опять ошибаешься? — едва слышно спрашиваю я и закусываю губы, чтобы не расплакаться.

И ведь уже неважно, ошибается он или нет. Я не хочу никуда убегать. Я хочу поверить Ивару, его словам и быть его женой, которую он любит и за которую он будет бороться против всего мира, потому что я его сокровище.

— Я не хочу тебя терять, — вздрагиваю, когда слышу тихий голос Ивара рядом.

Садится, берет мою руку и мягко ее сжимает, вглядываясь в глаза:

— Я бы хотел, чтобы все было иначе, Илина. Ты доверилась мне, без оглядки ушла со мной, ты была полна прекрасных наивных фантазий, которых я не оценил, а теперь я вновь хочу увидеть во снах твои мечты, призрачные и светлые видения и растворится в них.

Он не лжет и впервые открыт передо мной. Я могу нырнуть в его мысли, страхи и воспоминания.

— Именно этого я и боялся, — шепчет он. — Открыться. И я ни с кем не был таким, как сейчас.

Я касаюсь его мыслей, в которые вплетено сожаление. Он признает свои ошибки, которые привели к моей боли и разочарованию.

— Я не могу тебя оставить, — слабо улыбается он. — Не могу от тебя отказаться. И теперь разрыв связи никак мне не поможет, Или. Только смерть, но и призраком я буду преследовать тебя. Буду приходить в твои сны, следить из ночных теней в лесу…

— Да, Милостивая Луна! — раздается возмущенный голос Вестара, — сколько можно?! Сколько пустых слов! Вокруг да около! Что за словоблудие?! Ты этому в своих тупых книжках научился?! Это там любят мужики говорить, говорить, говорить и говорить!

Ивар сжимает мою руку и глухо рычит, прикрыв веки:

— Я тебя убью!

— Это я тебя убью! С особой жестокостью, если ты сейчас же не скажешь три, ежа тебе под хвост, простых слова! — голос Вестара вибрирует гневом. — Говори! Ты так вечность потратишь! Я тут уже почти родил с вами! Ладно я! Пожалейте Жреца! Он старый и у него колени больные! Сейчас весь рассыпется!

— Ты как меня заметил? А, маркиз?

— Это сейчас неважно! И тихо, мы их отвлекаем.

— Действительно.

Воцаряется тишина, в которой я слышу, как медленно и напряженно дышит внизу Вестар, который именно сейчас готов порвать брата на клочки.

— Ну же… — зло шипит он через минуту молчания.

— Я люблю тебя, — Ивар с неожиданной решительностью всматривается мне в глаза. — Люблю, Илина. И мне не вырвать тебя не из волчьего сердца, не из человеческого. И… — замолкает на секунду и шепчет, — прости меня.

И о прощении просит Альфа. И не узнать ему покоя ни в жизни, ни в посмертии, если его Истинная не одарит его прощением.

— Я люблю тебя, Ивар, — в отчаянии шепчу я. — И это уже не фантазии глупой девочки. И если… если вновь ты обидишь меня, то… нет, я не умру и не кинусь в истерике к жрецам. Я просто перестану мечтать, а это хуже смерти… Могу ли я простить? Я уже простила, но… я должна разрешить женщине довериться мужчине, который ее обманул и предал. Я хочу этого, Ивар, но мне страшно. И тебе придется годами бороться с этим страхом. Готов ли ты к этому? Готов ли ты к тому, что тебе раз за разом придется доказывать свою верность, сталкиваться с моей подозрительностью, ревностью и недоверием? Это страницу нашей истории не сжечь, не вырвать.

— Мои мысли, теперь твои, — касается подбородка. — Примешь ли ты их, Илина?

Не хочу, чтобы мы были несчастливыми. У нас есть шанс, и он зависит только от моего решения, моей смелости и желания шагнуть вперед. Обновленными.

— Приму, — вглядываюсь в его глаза. — И я буду в них заглядывать внезапно и без предупреждений.

И он целует меня, позволяя нырнуть до дна его души, кувыркнуться в ней любопытной волчицей и выхватить среди ярких осколков то, что он терпеть не может сапоги и туфли и он бы предпочел ходить по замку босиком. И он никогда в этом никому не признается.

— Благословляю, — заявляет хриплым голосом Жрец, — пошли выпьем медовухи, Маркиз.

— Это, что, слезы? — удивленно спрашивает Вестар.

— Нет. Это дождь.

— Это было мое оправдание, старик.

— Это же глупо, мы же в замке, — фыркает Жрец.

Пять минут сидим в тишине, и Ивар кладет мне голову на колени:

— Спой мне, Или. Я соскучился по твоим песням.