Глава 20

Жизнь налаживалась…

Я не скажу, что все осталось позади, а вокруг нас прыгали розовые единороги, брызгая от восторга зефирками и ванильными радугами.

Конечно нет. Единорогов давно перестреляли, выпотрошили и наделали из них косоглазых чучел. Такова реальность, и надо было с ней как-то мириться.

Головой я понимала, что Глеб попался на крючок хитросделанной щучки, что когда тебе подсовывают коктейль, от которого сносит крышу, то практически нет шансов выйти из битвы без потерь. Глазами видела его отношение к белобрысой проблеме — в нем была пустота и полное отторжение. Она ему на фиг не сдалась, вообще, полностью, от и до. Как кусок навоза, который прилип к ботинку.

Но сердце… в сердце сидела заноза, и кто его знает, когда она рассосется полностью. Если рассосется.

В этой истории вообще было слишком много «если».

Если бы он не щелкал клювом и не вел себя, как благородный лопух, его бы не выбрали на роль жертвы.

Если бы он не взял тот дурацкий бокал у какой-то непонятной девки, его штаны и головастики остались бы на месте.

Если бы у нее не родился ребенок, который все усложнял в миллион раз. Я, наверное, до конца жизни буду вздрагивать и невольно ждать его вторжения в нашу жизнь.

Я не желала зла ребенку, но и не была из тех женщин, которые привечают нагуляшей со стороны. Моя позиция осталась неизменной — никаких контактов и точек соприкосновения. Просто нет и все. Прощение не подразумевало полного принятия и готовности с закрытыми глазами тащить в свою жизнь инородные объекты. Этот мальчик всегда будет для меня свидетельством измены. Хоть и невольной, но все-таки измены. Поэтому пусть будет счастлив, но подальше от меня и моей семьи.

Эгоистка? Естественно! А как иначе?

Жестокая? Возможно. Это только в сказках сладкие всепрощающие овечки побеждают чудовищ трепетным взглядом, невнятным блеянием и пунцовыми щеками. В жизни приходится держать удар, а когда у тебя дети — еще и над ними щит поднимать. Потому что кто, если не мы?

Стыдно ли мне за свои действия? Нет.

Сомневаюсь ли я в принятом решении остаться с Прохоровым? Нет.

И пусть меня осудят приверженцы резких мер. Их право.

А мое право — самой решать, что мне нужно для счастья.

Новый мужик? Я однолюбка.

Жизнь, начатая с нуля на пепелище воспоминаний? Да с фига ли? Если я в прежнюю вкладывалась по полной и не хочу от нее отказываться?

Не всегда сила — это уйти, громко хлопнув дверью. Иногда гораздо больше усилий требуется для того, чтобы остаться.

Я осталась. И не жалела. Это моя новая принципиальная позиция — не жалеть. А еще не выносить мозг. В первую очередь, самой себе.

Зачем мне это? Чтобы тошнило дольше? Чтобы растягивать агонию до бесконечности? Вот еще. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на фигню и страдания. Если уж решила остаться, то незачем себя накручивать. А если знаешь, что будешь мусолить изо дня в день эту ситуацию, язвить, постоянно напоминать о ней, не позволяя забыть ни себе, ни ему — тогда какой смысл оставаться? Как раз тот случай, когда надо уходить.

Мы один раз с Глебом обсудили эту ситуацию, проговорили от и до. На этом все. Повторов не будет.

Свое право на одну ошибку он использовал. Преднамеренно или нет — не важно. Второго шанса не будет — уйду, не сомневаясь, не жалея и не оглядываясь. Вычеркну из жизни так, будто его и никогда и не было.

Я знала, что он понял, что услышал каждое мое слово, и что изо дня в день будет доказывать преданность семье.

Да, заноза в сердце останется. Я просто привыкну к ней и перестану замечать. Просто, потому что я сама так решила.

После возвращения из отпуска было очень трудно возвращаться к прежнему ритму. Дети ревели навзрыд, когда поняли, что завтра снова в школу, и что суровые родители не собираются давать им несколько дней на ничегонеделание. Близнецы попытались разыграть болезнь и были позорно пойманы за нагреванием градусников под струей горячей воды. Кира выучила новое модное слово — мигрень.

Однако, когда мы с отцом сообщили, что идем ужинать в ресторан, все хвори мигом были позабыты, и хитрая стая тут же начала всячески подмазываться, чтобы их взяли с собой.

Я тоже с содроганием думала о первом рабочем дне. Все-таки беременность, когда тебе сорок, ощущается совершенно иначе, нежели, когда тебе двадцать, или тридцать. Энергии маловато, сил. И как в мультике: то лапы ломит, то хвост отваливается. Хочется валяться на кровати, читать книги, есть вкусняшки и смотреть, как за окном моросит холодный осенний дождь.

Однако я даже мысли не могла допустить о том, чтобы отказаться от работы и до самых родов засесть дома. Я любила работу, она была нашим общим детищем, способом самовыражения и реализации самых амбициозных фантазий. Поэтому поворчала утром, побухтела и пошла собираться.

Первый день предстоял чисто бумажный, без встреч и разъездов, поэтому мы с Глебом отправились вдвоем на его машине. Сначала завезли детей в школу, потом заскочили в любимую кофейню, потому что мне до дрожи захотелось раф с халвой, и только после этого отправились в офис.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Оставили машину на парковке и, обсуждая планы на день, неторопливо отправились ко входу.

По пути Прохоров отвлекся на знакомого, я не стала мешаться и прошла вперед, попутно разговаривая по телефону. А когда обернулась, чтобы посмотреть, где там мой супруг, увидела странную картину.

К нему подошел высокий, немного полноватый мужчина и грозно спросил:

— Глеб Прохоров? — и, не дожидаясь ответа, засадил ему кулаком в глаз.

Кажется, что-то хрустнуло. Может, нос мужа, а может челюсть неведомого мужика, которому прилетела ответочка.

Глеб в молодости занимался боксом, да и сейчас нет-нет, да и ходил в зал, чтобы сбросить пар путем избиения ни в чем не повинной груши. С рефлексами у него все в порядке, удар поставлен, так что зря этот незнакомец так опрометчиво начал потасовку. Особенно рядом с офисным зданием — к нам уже мчалась охрана.

Но впереди охраны была я.

Подскочила к ним, не помня себя от страха, и как заорала тем самым командирским голосом, от которого рабочие на стройке вытягивались по стойке смирно:

— А ну, разошлись живо!

Подействовало. Мордобой остановился. Для верности я оттолкнула кипящего Прохорова подальше и встала у него на пути, не позволяя снова ринуться в бой.

— Таня, — прорычал он, но я не сдвинулась с места. Не потому, что боялась, что ему наваляют. Нет. Скорее наоборот.

— Что вы себе позволяете? — спросила у запыхавшегося мужика, вытирающего кровь с разбитых губ. Если честно, то ему досталось больше.

— Это что он себе позволяет! Урод зажравшийся!

Я судорожно пыталась сообразить, что не так. Кто это такой, и в чем причины такой агрессии. В памяти ноль — мне определенно никогда прежде не доводилось встречать этого типа. Даже если Глеб с ним что-то не поделил, то мне об этом было не известно.

Я бросила вопросительный взгляд на мужа, но тот лишь нервно дернул плечом, выражая таким образом недоумение.

— И все-таки я хочу получить объяснения.

— А вы, собственно говоря, кто? — отчеканил мужик.

— Жена.

— Ах… жена, — его глаза недобро блеснули, — ну раз так, то у меня для вас плохие новости.

А можно не надо, пожалуйста? Я еще после прошлых новостей до конца не оправилась и с трудом прихожу в себя. Боюсь, новых мне не пережить.

— Вы в курсе, что этот… козел, — брезгливый кивок на моего мужа, — вам изменяет?

Что? Опять?!

Я почувствовала, как Глеб за моей спиной подобрался и сделал шаг вперед, но я снова преградила ему путь.

— Уточните, пожалуйста, что вы имеете в виду.

— Он пудрит мозги молоденьким девочкам, использует их, а потом, удовлетворив свою похоть, выкидывает!

Сзади раздалось рычание.

И снова я сделала шаг, не позволяя Прохорову обойти меня.

— А вы…

— Я отец! И если он думал, что ему просто так сойдет с рук то, что он сделал с моей девочкой…

И тут я поняла, о какой девочке речь. Проследила за его мимолетным взглядом куда-то за спину и увидела бледную Ольгу, которую обнимала какая-то взволнованная женщина. Наверное, мать.

Да вашу ж…

Белобрысая выглядела как бедное, забитое, измученное нечто. Не накрашенная, с хвостиком на голове, в скромной одежде. Прямо забитая мышь-библиотекарша. Куда только делась самоуверенная курва, жаждущая пристроить сою жопу в жизни за счет чужого мужика.

Не уймется никак, сучка. Не получилось нахрапом, решила зайти с другой стороны и натравить на нас своего бешеного папашу.

Хотя почему бешеного? Обычный папаша, который встал на защиту своей бедной, несчастной дочери, вероломно обманутой и использованной взрослым богатым мужиком. Я представляла, что она наговорила своим родителям, и только диву давалась изобретательности молодого поколения. Их бы энергию и фантазию да в мирное русло — цены бы не было. Но увы, некоторые выбирают другой путь — ждут всего готового и за чужой счет. И плевать они хотели на то, что при этом с хрустом ломаются чужие жизни.

Что ж…

Пришла моя очередь ломать.

— Я предлагаю не устраивать балаган у всех на виду и подняться к нам в офис, — по-деловому сдержанно предложила я.

— А нам нечего скрывать! — возразил мужик. — Пусть все знают, что он из себя представляет!

Глеб уже тоже понял, о ком речь, и я буквально чувствовала спиной, как он закипает.

Я едва заметно пошевелила пальцами, показывая мужу наш тайный знак, который использовали на переговорах. Мне сейчас нужен не бык, способный рогами стену снести, а партнер с холодной головой.

Надо добивать эту дрянь, и нервы с криками тут не лучшие помощники.

Прохоров заметил мой жест, кое-как запихал свою ярость подальше и совсем другим тоном произнес:

— Если вы настроены на серьезный разговор, а не на петушиные бои, то вам лучше послушать мою жену. Поднимемся в офис и все обсудим.

— Еще как обсудим, — сквозь зубы прошипел мужик, вытирая руки носовым платком.

Я успела заметить сильные пальцы и натруженные ладони. Простой работяга, примчавшийся на помощь дочери и не имеющий ни малейшего понятия о том, какая она на самом деле, эта дочь.

Мне даже стало жалко и его, и взволнованную мать, которая так трепетно обнимала Оленьку.

Эх и непросто им придется.

— Тогда пройдемте, — я жестом пригласила их ко входу и сделала первый шаг, предусмотрительно стараясь держаться между взвинченным мужем и агрессором и его семейством.

Оленька с матерью тоже двинулись за нами. И когда в холле мы все остановились в ожидании лифта, я заметила, как на глазах белобрысой сияли слезки. Такая вся девочка-паинька, жертва и вообще аленький цветочек. Бедняжка, которую силой и обманом оприходовал коварный змей искуситель.

Когда лифт приехал, мы молча зашли внутрь, поднялись на нужный этаж и там прошли в зал переговоров.

Уже переступив через порог, Ольга выдала очередной перл:

— А она зачем здесь? — и кивок в мою сторону. — Я хочу, чтобы она ушла. Мне в ее присутствии страшно. Она будет меня ругать.

Ах, ты ж, тля пугливая.

И сразу слезки еще сильнее заблестели, нос покраснел.

Мать снова принялась ее утешать, а отец грозно сверкнул в меня сердитыми очами. Бедные родители очень беспокоились о своей драгоценной доченьке. Боялись, как бы злая жена не набросилась на их несчастную, использованную, жестоко обесчещенную девочку и не выдрала ей все белобрысые волосенки.

— Она останется, — жестко отреагировал Глеб, — у меня от жены секретов нет.

— Она здесь лишняя.

— Она моя семья. И я ничего не сбираюсь от нее скрывать.

— Как знаешь, — хмыкнул папаша, — тем хуже для тебя.

Хуже уже некуда, но они пока об этом не догадывались. Свято верили в обоснованность своих претензий и собирались требовать справедливости.

— Ну, пап! — воскликнула Оленька, на что получила твердое:

— Он прав. Они семья. Жена имеет право знать, чем занимается муж, когда остается предоставлен самому себе.

— Но мне стыдно! — захныкала она. — Я не могу… Она на меня так смотрит…

Я аж подавилась. Стыдно? Да она даже не знает, как это слово правильно пишется! А уж по поводу того, как я смотрю — пусть скажет спасибо, что взглядом нельзя убивать.

— Тебе нечего стыдиться! — припечатал ее отец, а мать тут же обняла за плечи:

— Не переживай, ты теперь не одна. Мы с тобой. Не бойся.

Ольга заплакала. Очень натурально. Но скорее всего не от страха и стыда, как думали ее родители, а от злости. Дешевая манипуляция от дешевой сучки.

Я поймала еще один возмущенный родительский взгляд, но никак не отреагировала. Вместо этого расстегнула пальто, и все увидели мой хорошо беременный живот. Мать охнула, прижав руку к сердцу, а батя стиснул челюсти так, что мне показалось, будто слышу треск крошащихся зубов.

Пофиг. Я жена. Имею право.

Повесив пальто на стоячую вешалку, я вышла в приемную. Набрала помощницу, чтобы та принесла заветную папку из моего кабинета. И пока ее ждала, достала из холодильника кусок льда, замотала его в салфетку и принесла мужу.

— Приложи, — кивнула на наливающуюся скулу.

Второй кусок молча протянула Ольгиному отцу.

— Не надо мне вашего льда! — прогремел он, хотя выглядел хуже Прохорова.

— Васенька, пожалуйста, — дрожащим голосом попросила его жена, — тебе же больно.

— Лена, хватит!

Пфф, да разве это больно? Больно — это когда наглая девка приходит права качать, говорит, что спит с твоим мужем и требует, чтобы ты забрала детей и уступила место, потому что ей нужнее. Больно, это когда у твоего ребенка истерика и ненависть в глазах по отношению к отцу, потому что какие-то ушлые курицы прислали липовые фотографии нецензурного содержания. Больно, когда думаешь, что тебя предали, и пятнадцать лет хорошего брака улетели коту под хвост. А разбитый нос — это так, фигня собачья. Как говорится, настоящих мужчин шрамы украшают.

Он все-таки послушал жену, забрал лед и приложил к разбитому носу.

Глядя на то, как взволнованно она гладит его по руке, я чувствовала, как неприятно щемит внутри. Почему-то, несмотря на чудовищное знакомство, я вдруг поняла, что люди они неплохие. Семью берегут, дочь защищают, как могут.

Я тоже собиралась защищать свою семью, и было очень сложно держать невозмутимую физиономию, когда душу распирало от желания наброситься и вывалить на них все, что кипело, все, что я думала об их ненаглядной доченьке.

Только криками делу не поможешь. Уверена, они тоже орать горазды, а проверять, чьи связки прочнее, я не собиралась. Мне, в конце концов, беречься надо и думать о своем ребенке, который словно чувствовал, что снаружи происходит что-то нехорошее, и затих.

Чтобы лишний раз не провоцировать ни себя, ни остальных, я кивнула Глебу и отошла к вспомогательному столу, на котором стоял рабочий компьютер. Надо было кое-что посмотреть, подготовить и кое с кем связаться. Этим и занялась.

— Итак, я вас слушаю, — по-деловому безлико произнес Прохоров.

— Не надо играть со мной в начальника! — тут же вскинулся Василий. — Я тоже командовать умею. Слушает он…

— При чем тут команды? Мы все собрались за одним столом, и я хочу выслушать ваш вариант развития событий.

— А разве может быть другой вариант?!

О, да, товарищи родители. Вы очень удивитесь, но вариант есть. Да еще какой.

— Ты, — в моего мужа обличительно тыкнули пальцем, — ты совратил беззащитную, неопытную девчонку! Воспользовался ее наивностью, запудрил мозги, а когда наигрался — выставил за дверь… вернувшись к семье.

— Я из нее и не уходил.

— Мерзавец! А жена, я так понял, в курсе похождений?

— Увы, пришлось, — спокойно ответила я.

— И что он сказал? Что раскаялся, больше не будет? А может, что не знает, что на него нашло? Или не то, что ты подумала?

— Вижу, вы неплохо разбираетесь в мужских оправданиях, — я все-таки не удержалась от шпильки.

Мужик ее не заметил или не понял, и продолжил наезжать:

— А ваш муж рассказал вам, что он обманом заставил ее родить? Обещал жениться, дом построить, лишь бы ребеночек был. А как ребеночек родился, так и в кусты. Знать их не хочет! Бросил на произвол судьбы девчонку молодую с младенцем на руках!

Ольга при этих словах клюв свесила и жалобно всхлипнула. Сучка.

Тихо, Таня. Тихо…

Не материмся, не лезем драться, не буяним. Все делаем по уму.

Начнем, пожалуй, с простенького:

— Ну, как же бросил? Он им снимает квартиру.

— Квартиру дочери снимаю я! — припечатал мужик.

— Да? Странно, — я улыбнулась и достала из папки несколько листов, — потому что в договоре аренды стоит имя моего мужа. И списание платы происходит с его карты.

— Бред. Я каждый месяц присылаю деньги на квартиру.

— Я не знаю, куда уходят ваши деньги, которые якобы «на квартиру», но смотрите сами. Вот договор, вот чеки, вот визитная карточка риэлтора, который сопровождает сделку. Позвоните, и вам скажут, кто снимает жилье для вашей дочери.

Мужик озадаченно замолчал, а Ольга метнула на меня быстрый, полный ненависти взгляд.

Неужели эта дура и правда думала, что у нас нет доказательств? Их полно. И я с огромным удовольствием предоставлю каждое из них.

— Оленька? — Елена удивленно посмотрела на нахохлившуюся дочь.

Та снова горько шмыгнула носом и шепотом, полным скорби, как забитая несчастная мышь, прошелестела:

— Мне нужны были деньги на лечение. Беременность была непростой. А еще нужно было купить все необходимое для малыша. Коляску, кроватку, вещи. Вы же знаете, какие здесь цены. Как сложно одной карабкаться в столице. Глеб отказался помогать… хотя я просила. Сказал, чтобы справлялась сама… А я боялась вам признаться, мне было стыдно… и страшно. Я была совсем одна.

Ай, да молодец. Выкрутилась. Заодно папашу завела еще сильнее:

— Не мог купить девочке, которая носит твоего ребенка, витамины?

— Я снимал ей квартиру, — напомнил Прохоров, — она подороже витаминов будет. Относительно здоровья — роды проходили в одной из лучших клиник, под присмотром врача, к которому так просто с улицы не попасть.

— А ты своими деньгами не козыряй! — возмутился Василий.

— А разве вы не за этим пожаловали? — Глеб вскинул брови. — Требовать денег для своей дочери?

— Что?.. Да как ты смеешь? — у мужика аж щеки затряслись от возмущения. — Ты за кого нас принимаешь?

— Пока не за кого. Сначала хочу послушать ваши требования, а там уже видно будет.

— Мы за справедливостью пришли. И единственное, чего нам надо, это чтобы ты как трусливый шакал не прятался по кустам, а взял ответственность за свои поступки!

— Что в вашем понимании ответственность?

— Ты должен позаботиться об Ольге и ее ребенке!

— То есть мы все-таки возвращаемся к деньгам?

— Да при чем тут деньги? Ей поддержка нужна.

— Сказал бы я, что ей нужно.

Я взглянула на Глеба и едва заметно мотнула головой, предупреждая, что рано с обвинениями. Надо эту заразу загнать в угол, чтобы она сама вывела нас на нужный рубеж, и родители все увидели своими собственными глазами. Если начнем давить, она просто уйдет в отказ и будет повторять, что ее заставили, что любила его, а он оказался козлом. И все в том же духе.

Муж все понял и продолжил диалог:

— Так что, по-вашему, я должен был сделать?

— Быть с ней в этот сложный момент, раз уж так просил этого ребенка!

У Глеба дернулась щека.

Да-да, милый, вот так случайно перепихнешься с девкой, а она потом прилюдно обвинит в репродуктивном насилии.

— Ты должен был поддерживать! Помогать! Знаешь, как сложно с новорожденным ребенком, когда рядом никого нет? Бедная девочка даже в душ сходить не может, и поесть некогда.

Точно, сидела все это время у детской кроватки потная, вонючая, оголодавшая.

И нет, я ни в коем случае не умаляю заслуг и трудностей, с которыми сталкиваются мамочки при рождении малышей. Сама через это неоднократно проходила и знаю, каково это. Просто почему-то была уверена, что Ольга не из тех, кто станет самоотверженно страдать ради того, чтобы у ребенка было все в порядке. Кстати, о ребенке…

— А где сейчас малыш? — поинтересовалась я.

Услышав мой голос, Ольга стиснула зубы и сморщилась так, будто ей навоза на лопате подсунули. Вместо нее ответила мать:

— Мы нашли нянечку. Хорошую, — по голосу слышно, как сильно она волновалась, — договорились на несколько часов. Потому что хотели все вместе к вам…

— Лена! — рявкнул Василий. — Прекрати оправдываться! Можно подумать, ее волнует, где ребенок! Раньше не спрашивала, а тут вдруг заинтересовалась.

— Обороты сбавь, — ледяным голосом отчеканил Глеб, — не забывайся. А что касается ребенка, то моя жена и не должна интересоваться, где он. Ее это никаким образом не касается.

— Зато тебя касается! Ты должен…

— Да-да, я уже услышал. Должен поддерживать Ольгу, давать ей поспать, поесть, помыться и всячески разделять трудности по уходу за малышом.

— Вот именно! Должен.

Глеб досадливо цыкнул:

— Проблема в том, что я женат. Жену люблю. У нас трое детей и четвертый на подходе.

— Трое? — испуганно охнула маменька.

— Об этом надо было думать раньше! Когда нашу дочь соблазнял!

— Надо было, — согласился Глеб, — но не подумал. И что теперь? Предлагаете мне развестись? Бросить семью, которую люблю?

Елена тихо всхлипнула. Она, как мать и как жена, была в ужасе от таких слов, а Василий, наоборот, ярился:

— Ольге ты тоже говорил, что любишь!

Этого Прохоров проглотить не смог:

— Боюсь, вас ввели в заблуждение. Не любил, не люблю и любить не собираюсь.

У Василия от негодования затряслась щека:

— Мерзавец!

— Возможно.

— А жена? — он перекинулся на меня. — Жену все устраивает, да?

— Не все, конечно, — я натянуто улыбнулась, — но сложные моменты мы уже решили. И если вы думаете, что я обиженно хлопну дверью и скажу ему уходить к вашей дочери, то нет. Не скажу. Он мне самой нужен.

— Бесстыдница! Гордости нет совсем!

Странно. Под женатого мужика не я залезала, а бесстыдницей называли меня.

— А у вас в семье никогда сложностей не было? Всегда душа в душу и никогда никаких косяков?

— Нет! — рявкнул Василий

— А судя по тому, как покраснела ваша жена, очень даже да, — прохладно сказала я.

Елена и правда стала пунцовой, как вареный рак. Это и понятно. Не бывает семей без проблем. Это работа, постоянная, изо дня в день. Даже если кажется, что все прекрасно и легко, это работа. И трудности бывают у всех. У кого-то адюльтер, у кого-то финансовые проблемы, у кого-то абъюз. Есть те, кто терпят, есть те, кто расстаются, потому что так проще. А есть те, кто остаются вместе, несмотря ни на что. Не бывает идеальных семей.

— Наши семейные дела вас не касаются.

— А наши не касаются вас, — парировал Прохоров, — и не надо повышать голос на мою жену.

И тут снова выход Оленьки. Она опять залилась слезами, ткнула в меня пальцем и с перекосившимся ртом завыла:

— Это все она! Она его против меня настроила! Запретила мне помогать! Забрала все себе, чтобы Глеб ничего сыну не мог оставить. Угрожала! Она хочет, чтобы мы с голода умерли!

Вот ты и попалась, девочка…