Глава 3

Как приползла домой — не помню.

Ничего не видела, ничего не слышала, ничего не понимала. Все словно в тумане, сквозь который едва пробивались искаженные звуки и образы.

Дышала, но с каждым вдохом лишь сильнее разжигала пылающий костер в груди. Он бесновался, опалял, сжирал меня заживо. Мучал, уничтожая то, что раньше казалось незыблемым. Моя вера в мужа, в крепость нашего брака, в то, что мы выше всей этой грязи, с которой сталкивались другие пары.

Ни черта не выше.

Просто мы дольше забирались на вышку, чтобы потом совершить головокружительный кувырок, и уйти в это зловонное болото по самую маковку.

Сил хватило только на то, чтобы заползти в квартиру и безвольно прикрыть дверь.

На этом все.

Привалившись спиной к холодной стене, я прижала руку к ребрам, за которыми в агонии колотилось сердце, и сползла на пол.

Взгляд заволокло маревом горьких слез, и я не выдержала — разревелась. Горько, с некрасивыми всхлипами и горестными завываниями, размазывая по щекам потекшую тушь.

Плевать. У меня в груди дыра размером с футбольный мяч, так что какая разница, где хлюпает, и что потекло?

Сдохнуть хотелось.

Какого хрена так больно? Это же всего лишь чувства, никакого физического урона. У меня ничего не сломано, ни разорвано… Почему тогда ощущение такое, будто живьем содрали кожу и бросили в кислоту? Кто-нибудь может мне объяснить?

— Прохоров! Сука! Как ты посмел!

Ты ведь клялся! Клялся гад продажный, что никогда не обидишь и не предашь! Смотрел мне в глаза и повторял это раз за разом!

А я верила, дура. Это была моя принципиальная позиция — верить тому, кто рядом. Ведь если нет веры, то зачем все это? Зачем изводить себя и партнера подозрениями? Мучиться, не спать ночами? Разве может быть что-то важнее, чем честность и доверие в отношениях?

И мне казалось, что Глеб разделял мою позицию.

Я была уверена в этом. Была уверена в своем муже.

А теперь: вы жалкая женщина, Татьяна Валерьевна. Он с вами из жалости.

Слова молоденькой сучки гремят в ушах, стократно усиливая боль.

Потому что она права.

Я жалкая. В своих попытках верить, быть честной, беречь то, от чего, оказывается, уже давным-давно остались только осколки.

Жалкая, никчемная дура, которой судьба решила преподать очень жестокий урок и вернуть с небес на землю.

— Ненавижу! — прохрипела сквозь рыдания. — Ненавижу!

Голос сорвался на крик. И я кричала, пытаясь выплеснуть ту боль, что разрывала меня изнутри. Мне отчаянно хотелось избавиться от нее и сделать вдох, но не получалось.

Может, спустя час, а может, спустя целую вечность, я все-таки затихла.

Всё, минута слабости закончилась.

Пора брать себя в руки, потому что впереди ждал еще не один бой, и сдаваться в самом начале я не стану. Мне есть для кого стараться. Я не одна.

Охрипшая, разбитая, несчастная я поднялась с пола и, придерживаясь дрожащей рукой за стену, поплелась в ванную комнату.

Мне нужно было умыться и немного прийти в себя.

Скоро должен прийти муж с работы, и я должна встретить его не как жалкая, побитая шавка, а достойно.

И стоило только об этом подумать, как в замочной скважине повернулся ключ.

А вот и он. Царь верных и правдивых. Мужчина, которого я считала лучшим вплоть до сегодняшнего дня.

Еще один взгляд на свое изнеможденное отражение… После ледяной воды стало лучше, но ненамного. Глаза по-прежнему красные, щеки припухли от соленых слез, но делать нечего. Пора играть дальше.

Я вышла из ванной и увидела Глеба с огромным букетом алых роз.

Вину заглаживать пришел или прощальный веник притащил?

Увидев мою помятую физиономию, он нахмурился:

— Тань? Все в порядке?

— Ага, — сказала я и отправилась на кухню, — ужинать будешь?

— Танюш, что с тобой? — он настиг меня в два шага и, несмотря на вялое сопротивление, развернул к себе лицом. — Что случилось?

Конец случился. Наш с тобой.

— Меня тошнило, — я даже почти не соврала.

— От чего?

От тебя… от твоей Оленьки…от вашего нагуляша… от всего.

Хотелось устроить скандал с битьем посуды и швырянием вещей, но кому от этого станет лучше? Мне? Вряд ли. Скорее, Глеб облегченно выдохнет от того, что все раскрылось, и больше не надо играть заботливого семьянина. Да сучка белобрысая поблагодарит за то, что я выполнила за нее все работу.

Так что нет. Не дождетесь. Я буду делать так, как удобнее мне.

— Токсикоз, милый, — несмотря на шторм внутри, я заставила себя кое-как улыбнуться.

— Токсикоз? — в его глазах такое недоумение, что почти смешно.

Боже, ну почему, когда речь заходит о беременности, мужики превращаются в таких тормозных оленей?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Он самый, Глеб. Поздравляю, скоро ты снова станешь папочкой.

Ну что же ты, любимый? Давай улыбайся. Радуйся тому, что в твоем выводке скоро прибавится. Ты же всегда хотел большую дружную семью.

Больше отпрысков и не важно от кого…

Стоп. Никаких истерик. Никаких скандалов. На войне голова должна быть холодной.

А то, что в груди болит и разламывается — это ничего страшного. Справлюсь. Где только наша не пропадала, верно?

Я смотрела на мужа и гадала, какой же будет реакция.

Скажет: ни в коем случае? Иди на аборт?

Или, может: стара ты для таких приключений, Танюха, ох и стара. Я бы на твоем месте так не рисковал, а то мало ли… развалишься.

А может: давай как-нибудь без меня, я пошел?

Все такое вкусное, что даже не понятно, чего бояться в первую очередь.

Однако Прохоров удивил. Вместо ожидаемых вариантов, он внезапно сгреб меня в охапку одной рукой и прижал к себе. Во второй руке по-прежнему болтался веник роз.

— Танька, как я рад, — голос его звучал хрипло и с надрывом. Будто ему и впрям было не плевать.

— Да, ладно, — я не удержалась от маленькой шпильки. — так уж и рад.

— Я только недавно думал, как бы хорошо было, если бы ты снова забеременела.

— Зачем? Чем больше детей, тем сильнее женщина связана по рукам и ногам? И ее проще контролировать?

Я все воспринимала в штыки и была готова искать двойное дно в каждом его слове.

Он нахмурился:

— Ты чего такая колючая?

— Я же сказала — токсикоз. Полощет весь день. Все бесит.

— Хочешь, в магазин сгоняю? За твоими любимыми сушеными персиками?

Надо же, запомнил гад, чем в прошлые беременности спасалась. От этого еще обиднее. Мы же друг друга как свои пять пальцев знали, всем делились, во всем поддерживали. И он мне такой нож в спину загнал…

— Как хочешь, — я высвободилась из его рук и отстранилась, — по какому поводу цветы? Накосячил?

Черт, опять не сдержалась.

— Почему сразу накосячил? Просто захотел тебя порадовать.

Хватит уж, нарадовалась я сегодня по самые уши. Не помереть бы от столь безудержного веселья.

Он протянул мне букет, а я не спешила его брать. Алые, тугие бутоны выглядели так, будто внутри их наполняла кровь.

— Тань?

— Прости. Задумалась. Сам понимаешь, голова забита совсем другим, — я все-таки забрала розы и унесла их на кухню, чтобы поставить в вазу.

Глеб последовал за мной и, улучив момент, пока я расправляла смятые листики, подошел сзади и обнял.

— Не переживай. Все будет хорошо.

— Угу.

Непременно будет. Но не факт, что для всех.

— Ты же знаешь… я рядом. Справимся.

Молчи, гад. Просто молчи и все. Не провоцируй, не добивай своей показной заботой. Я больше не куплюсь на такие фокусы.

— А пойдем в ресторан? Отметим такое важное событие?

Это он про беременность или про торжественное низложение моих розовых очков?

Я глянула на свое отражение в окне и ужаснулась. Потертая, зареванная, разбитая. Да на моем фоне любая Оленька будет выглядеть в сотню раз краше и выигрышнее.

Я не хочу быть жалкой и не буду.

— Почему бы и нет. Дай мне немного времени, чтобы собраться и привести себя в порядок.

— Не торопись. Я пока закажу наш любимый столик.

Судя по поведению Глеба, Оленька не успела сообщить ему о нашей встрече. Муж не юлил, не злился, не ерничал. Не вилял хвостом, как побитая собака, не всматривался мне в глаза в ожидании скандала, и сам не спешил бросаться грудью на амбразуру. Он вел себя как обычно — то есть, как предатель, который привык к своей безнаказанности.

Кто бы знал, как тяжело было держать себя в руках в этот момент. Меня буквально распирало от негодования и желания спросить прямо в лоб, как там дела у его ненаглядной Оленьки и их внебрачного сына. Разнести в пух и прах прямо сейчас, и гори все оно синим пламенем.

Нельзя, Татьяна, нельзя. Терпи…

С шашкой наголо всегда успеешь. Тут думать прежде всего надо. Наблюдать, анализировать. Потому что от моих действий будет зависеть не только мое будущее — хрен с ним, я живучая, как кошка, не пропаду — но и будущее моих детей.

Через полтора часа мы уже сидели в любимом ресторане, и услужливый официант, признав в нас постоянных клиентов, крутился возле столика.

Есть не хотелось — сегодняшние новости напрочь отбили у меня аппетит, но я все же заказала салат и десерт. Строить из себя ни о чем не подозревающую дуру-жену гораздо проще, если ковыряешься в тарелке, чем за пустым столом. Поэтому пусть будут «Цезарь» и «Наполеон». Такая вот боевая компания, для поднятия собственной значимости.

— Ты странная какая-то, — сказал Глеб, когда официант принял заказ и оставил нас в покое, — что-то случилось?

Я ответила не сразу. Покрутила в руках еще пустой бокал, потом задумчиво посмотрела на мужа.

Надо же… еще вчера моей самой большой проблемой было — когда лучше заняться покупкой формы детям в школу, а теперь все с ног на голову.

— А сам как думаешь? — выдав коронное женское «вопросом на вопрос», я наблюдала за Прохоровым. Подмечала детали, то, как он хмурился, пытаясь проникнуть в суть претензии и понять, где же накосячил.

Судя по незамутненному выражению лица — нигде. Чист как младенец.

Это бесит.

Меня так и подмывало уточнить: совсем-совсем нигде не накосячил? Даже не на полшишечки?

По-видимому, муж считал, что у него все в порядке и под контролем, поэтому безмятежно пожал плечами:

— Тань, ты же знаешь, я не силен в ребусах.

Ты много в чем не силен… зато в производстве детей преуспел.

— Никаких ребусов. Просто у меня настроение такое… разобранное.

Сучка меня твоя разобрала. Распатронила на мелкие кубики, а потом свалила их в одну беспорядочную кучу. И как с этим жить дальше — я пока еще не поняла.

— Просто скажи, что случилось, и мы вместе подумаем, что с этим делать.

Вот чего не отнять у Глеба, так это готовности разбираться с трудностями. Для Прохорова, как в том фильме: его проблемы — это его дело, мои проблемы — тоже его дело.

Всегда так было, и я наивно верила, что всегда так и будет.

Увы. В этот раз мои проблемы он создал своими собственными руками. Ладно, не совсем руками, но это не так уж и важно.

— Я просто думаю… зачем нам четвертый ребенок? Есть уже трое, причем в адекватном возрасте. Зачем нам заново погружаться в эти проблемы? В пеленки, режущиеся зубы, колики, первые шаги.

Я провоцировала его. Для меня самой вопрос рожать или нет — вообще не стоял. Но мне хотелось вытолкать его за зону комфорта, встряхнуть, чтобы предатель как-то проявил себя, выдал.

— Тань, ну ты чего такое говоришь? Конечно, нужен! А то, что сложности будут. Так нам не привыкать, — усмехнулся Глеб, — мы же опытные.

Ага. Опытные. И у него скоро опыта станет побольше, чем у меня. Четыре-три в пользу изменника. Такой вот хреновый расклад после стольких лет брака.

— Тебе не кажется, что мы уже не так молоды, как прежде, и будет сложно.

— Справимся.

— Вдруг что-то пойдет не так.

— Разберемся.

Матерый гад. Так просто, с наскока не расколешь.

— А если ты исчезнешь? Как я буду с четырьмя справляться?

Вот тут он немного напрягся. Нет, выражение лица осталось прежним — уверенным и спокойным, но на висках заблестело. Верный признак того, что Прохоров занервничал.

— Да куда же я с подлодки денусь? — как-то натянуто хохотнул. — Что за мысли у тебя сегодня такие?

— Нормальные мысли. Жизнь штука сложная — всякое может случиться. Решишь, что устал от суетливой жизни и свалишь в монастырь. Или подцепишь какую-нибудь секретутку со стоячей грудью…

— Таня! — с укором.

— А, может, ты под машину попадешь, — я намеренно не стала заострять внимание на секретутке и увела тему в сторону. Просто пробный укол. Пока не время раскрывать карты.

— Спасибо тебе, добрая жена, — проворчал Прохоров, как-то нервно промакивая лоб салфеткой.

— Ну, а что? Никто не застрахован. Я сегодня много тяжких дум передумала, так что…

— Это тебя так из-за беременности накрыло?

Да-да, милый, конечно. Из-за нее родимой. Во все времена все женские проблемы всегда только из-за ПМС или из-за беременности, и ни в коем случае не из-за мужиков-предателей.

Тут к нам пожаловал официант с напитками на подносе, поэтому разговор пришлось временно прервать.

Я замолкла… Зато у Глеба зазвонил телефон.

Я словно в замедленной съемке наблюдала, как он взял мобильник, посмотрел на имя звонящего и нахмурился. Потом положил телефон экраном вниз и как ни в чем не бывало потянулся за бокалом.

А у меня дрожь по спине. И вилка, которую только взяла в руки, начала мелко подрагивать и звенеть по краю тарелки.

Потому что я знала, кто это!

Каким-то внутренним чутьем, какой-то звериной интуицией я поняла, кто звонил моему дорогому мужу.

Ольга.

Спустя минуту мобильник снова начал моргать.

Соскучилась сучка белобрысая? Поболтать захотелось? Узнать, как прошла беседа с жалкой женой?

Во мне снова поднималась волна боли, смешанной со злостью.

Только бы не сорваться, только бы выдержать…

Мобильник погас. Но потом снова заморгал.

Я уставилась на него, Прохоров, наоборот, игнорировал его, словно ничего и не было.

— Кто там тебе так настойчиво названивает?

Я никогда не задавала мужу таких вопросов. У нас было не принято контролировать друг друга, вынюхивать, соваться на личную территорию. Полное, всеобъемлющее доверие, которое теперь горько мне аукнулось.

Дура. Сто раз дура. Смотреть надо было, заглядывать ненавязчиво, проверять. Глядишь, тогда бы и не пропустила появление в его жизни драгоценной Оленьки. Может, смогла бы придавить ее, изгнать до того, как стало слишком поздно. Может, смогла бы мужа своего как-то завлечь… да хоть приворожить, мать вашу.

И тут же одернула себя. Э, не-е-т, такие мысли — это путь в то самое никуда, где по-настоящему жалкая жена винит во всем себя. Не досмотрела, не докормила, не долюбила. Не добрила ноги, не научилась заглатывать достаточно глубоко, не устраивала каждый день фейерверки и, конечно, слишком мало гладила по шерсти и говорила о том, какой он герой, рыцарь, солнце в окне. Недосмотрела в общем, не сберегла семейное счастье.

— Это из банка. Очередной кредит предлагают.

Он соврал. Я точно знала, что соврал! Прямо глядя в глаза, сказал неправду, чтобы выгородить свою интрижку с белобрысой.

И я бы поверила! Если бы не знала, как на самом деле обстоят дела!

Как же мне хотелось швырнуть в него тарелку с салатом. Со всего маха! Но я держалась, а муж продолжал лепетать какую-то ересь:

— Одолели сегодня. Представляешь? Звонили раз сто, наверное. Я уже и в черный список заносил, и ругался с ними. Все без толку.

— Надо же… какие навязчивые. Давай, я с ними поговорю, — я протянула руку к телефону, но Глеб взял его первым.

— Не надо! Я знаю, как ты заводишься, когда общаешься с этими дельцами. А тебе нельзя нервничать. Забыла? Ты же теперь не одна. У нас будет ребенок.

Надо же, сколько приторной заботы. Аж скулы свело.

Глеб, тем временем, опустил мобильник в карман пиджака и снова сконцентрировался на еде.

А меня крутило. Разрывало на части. Так сильно подгорало, что едва смогла смолчать. Сука! Какой же ты сука, Прохоров! Верный, надежный… ага, размечталась. Предатель, лгущий прямо в глаза.

— Танюш, ты чего не ешь? Очень вкусный салат.

Я кое-как улыбнулась:

— Немного подташнивает.

Да, от всей этой чудовищной ситуации меня чуток подташнивало. Самую малость…

— Давай, я закажу тебе ананасового сока.

Я с трудом сглотнула вязкую слюну и согласилась:

— Давай.

Мне нужно было хоть что-то, чтобы переключиться, пока не ляпнула то, о чем потом буду жалеть.

Еще не время.

— Кстати, — сказал Глеб, тщательно пережевывая пищу, — о том, что ты сказала… ну насчет того, что жизнь штука сложная и ненароком может переехать грузовиком.

— Не обращай внимания. Это и правда беременный заскок.

— Нет-нет. Я понимаю, почему ты так сказала… В общем. Если тебе будет спокойнее, я готов переписать на тебя и детей все свое имущество.

— В смысле?

— В прямом. Недвижимость, свою долю в фирме, все остальное. Что скажешь?

А вот это уже интересно.

— Я… эээ… растеряна, — я и правда растерялась, и чтобы не рубить с плеча, примирительно произнесла, — давай поговорим об этом завтра.