Глава 9

Людмила позвонила мне сразу после того, как у нее состоялся разговор с Прохоровым.

— Татьяна Валерьевна, Глеб Семенович узнал про доверенность. Ваше сообщение я передала.

У меня аж мороз вдоль хребта прошелся:

— А что он?

— Он был немного…хм… обескуражен.

Еще бы этот гад был не обескуражен. И подозреваю, что слово «обескуражен» крайне слабо передавало степень его удивления в тот момент.

Жил себе жил припеваючи, плодился в свое удовольствие, а тут хоп — и жена-сука всю малину обломала. Доверенность отозвала, денежки на квартиру Лялечке потратить не дала. Так еще и мозг, наверняка, зараза такая вынесет…

А я вынесу. Я так вынесу, что камня на камне не останется.

Боль, которая все это время ядовитой занозой сидела в сердце, была уже настолько невыносимой, что я просто не могла терпеть.

Не могла притворяться спокойной женой, у которой все в порядке. Не могла больше играть дуру, которая косяки рогами обдирает, но при этом блаженно улыбается и ни о чем не догадывается.

Предел есть у всего, и я своего за эти дни достигла. Хватит.

Но как же не просто было зайти домой. Ох, как не просто…

Я словно бродяга ходила туда-сюда возле подъезда, думала, собиралась с духом. Время от времени останавливалась, чтобы посмотреть на яркие окна. Глеб врубил свет везде! В кухне, в комнатах, и то и дело маячил нервной тенью за полупрозрачными шторами. Ждал.

А меня тошнило от одной мысли, что сейчас увижу его.

Чертов предатель. Он не только меня как женщину предал, он всю нашу семью обосрал, стараясь быть хорошим для Оленьки и ее пузожителя.

И вообще, какого черта я тут брожу, как неприкаянная? Это мой дом, и я никому его не уступлю.

Резко выдохнув, я сжала кулаки и ринулась в подъезд. Будь, что будет. Дважды все равно не умереть.

Я не стала звонить, открыла своим ключом, и едва переступила через порог, как увидела взволнованную физиономию мужа.

В этот момент меня будто ледяной водой окатили, смывая эмоции на минимум.

— Добрый вечер, Глеб, — совершенно ровно произнесла я, — ты за вещами?

У него аж краска от лица отхлынула:

— Какие вещи? — прохрипел он.

— Не знаю, — я равнодушно пожала плечами, — носочки, там. Трусишки. Рубашечки. Уж извини, сумку я тебе собирать не стану. Сам. Все сам. Ты мальчик большой, взрослый, как-нибудь справишься.

— Я никуда не пойду!

— Предлагаешь уйти мне?

У него нервно дернулся кадык:

— Я предлагаю спокойно поговорить.

— Уже можно? — от сарказма удержаться не удалось. — Жена перестала быть мнительным неадекватным недоследопытом в фазе острого ПМС и ее, наконец, можно удостоить разговором?

Он виновато отвел взгляд в сторону. И вообще выглядел, как пес, которого поймали в курятнике:

— Тань…

Его убитый тон вымораживал:

— Знаешь, что, Прохоров? Иди ты на хрен! Как тебе такой разговор?

— Таня, подожди! — он ринулся за мной в ванную, но я успела захлопнуть дверь у него перед носом и повернуть вертушок замка. — Открой дверь!

— Иди к черту.

Не торопясь, я смыла косметику, приняла душ, причесалась, обмазалась кремами с головы до пят и только после этого вышла.

— Ты еще здесь?

— Я никуда не уйду, — повторил этот упрямый осел, — и тебя не отпущу.

— Ну-ну…

Я отправилась на кухню. Он за мной.

Между нами звенела тишина. Я не собиралась облегчать ему задачу и заговаривать первой, а Глеб давился, стоя у меня за спиной, и не знал, что сказать. Наконец, выдал:

— Я тебе весь день звонил.

— Телефон разрядился. Чай будешь? — невозмутимо поинтересовалась я. Эмоций ноль, только холод. И он это почувствовал:

— Ты как с чужим говоришь.

— А как надо? С почетом, с уважением, с реверансами? Перебьешься.

— То, что сегодня произошло, понимаешь…такое дело.

Я раздраженно скрипнула зубами и повернулась к нему лицом:

— Глеб, давай сразу перескочим ту часть, где ты вертишься, как уж на сковородке, пытаешься прощупать, что же именно мне известно, а потом дозированно выдаешь ту правду, которую посчитаешь нужным. Я знаю все. Твою шмару зовут Оленька, она глубоко беременна, и в скором времени тебя можно будет поздравить с рождением сына. Все так? Вроде ничего не пропустила?

Он дернулся так, будто я его ударила.

— Откуда…

— Откуда я знаю? Твоя ненаглядная сама пришла ко мне пару недель назад и рассказала о том, как сладко вы живете. Прямо душа в душу.

— Почему ты мне ничего не сказала? — просипел он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — А как ты думаешь? Готовилась к отступлению. Выводила, все, что только можно было вывести, из-под удара, — теперь, когда все было готово, я могла в этом признаться. — А заодно составила у нотариуса перечень нажитого в браке, чтобы у тебя не было соблазна отломить от семьи кусок и передать его своей сахарной писечке. Так что, когда устанешь притворяться и терпеть жалкую жену, уходить придется налегке.

— Я не собираюсь никуда уходить, — Глеб сделал шаг ко мне с явным намерением прикоснуться, но так и замер с протянутой рукой, напоровшись на мой ледяной взгляд, — не знаю, что там тебе наплела эта дрянь. Но все не так!

Я криво усмехнулась. Кто бы знал, как трудно быть сдержанной и холодной, когда внутри пылает и бомбит:

— Да ты что? Может, ты с ней не трахался?

На миг мне даже захотелось, чтобы он смог меня в этом убедить. Чтобы обнял, сказал, «Танюш, ну ты же знаешь, что это глупости». И чтобы я поверила, искренне, от души. Чтобы мы посмеялись и оставили это недоразумение в прошлом.

— Тань…

— Или может, ребенок не от тебя?

Его виноватая морда красноречивее любых признаний.

— Так в чем она мне соврала, Прохоров? Что в ее словах было не так?

— Все так, — хрипло сказал Глеб, — но…

Но? Какие, мать вашу, могут быть «но»?! Какие?!

— Продолжай.

— Я не знаю, чего она тебе наговорила, но никаких отношений или еще чего-то между нами нет. И уж точно я ее не люблю.

— Угу. Меня, наверное, любишь? Да?

Муж сдавленно кивнул:

— Тебя, Тань.

— Как мило. Я сейчас заплачу. Муж меня любит. Правда, по чужим койкам прыгает и детей на стороне делает, но это ведь фигня. Главное ведь, что в сердечке только я. Да, Глебушка?

— Я знаю, что это звучит не очень.

— Ты понятия не имеешь, как это звучит, — сквозь зубы процедила я, — даже не догадываешься, каково это!

Он совсем сник:

— Прости.

Я криво усмехнулась:

— Простить? А оно мне надо? Прощать человека, который сначала предал, потом таскал у семьи, чтобы бабу свою левую радовать, а потом еще и меня дурой параноидной пытался выставить.

— Тань, ну прости, — он рывком притянул меня к себе, так что я носом уткнулась в его плечо, и крепко обнял, — я боялся тебя потерять.

— Правильно делал, — я задержала дыхание, потому что его запах, тот самый, что раньше дарил тепло и уверенность, теперь разъедал легкие, — пусти.

— Не отпущу. Ни за что!

Я чувствовала, как его потряхивало. Слышала надрывный, сбивчивый бой мужского сердца.

Что же ты, дурак озабоченный, наделал? Стоило оно того?

Пришлось зажмуриться, а потом и вовсе закусить щеку изнутри, чтобы не разреветься. Никаких слез! Не дождется!

— Да пусти ты меня! Дышать нечем! — я оттолкнула его от себя, и для верности отошла на пару шагов. — Стой, где стоишь, и не приближайся, если не хочешь, чтобы у меня начался приступ токсикоза.

— Таня, послушай меня, пожалуйста, — взмолился он, — мне не нужна эта девка. Вообще, никак, никаким образом.

— Называй вещи своими именами. Девку зовут Ольгой. И она не темный лорд, чтобы дрожать в страхе перед ее именем.

Он сморщился, будто откусил половину лимона:

— Ольга — просто ошибка, которую я совершил по своей тупости. Только и всего.

— Ух ты, просто ошибка, — я всплеснула руками, — а я-то уж расстроилась…

— Тань…

— Глеб, просто ошибка — это когда ты открыл тетрадь сына, а там оловянный, стеклянный, деревянный с одной «н» написано. А то, что ты сделал — это полный…

Я не договорила и, проглотив матерное слово, просто отвернулась.

Смотреть на него было невыносимо. Этот взгляд побитой собаки, эти жалкие «просто ошибка». Какая же он скотина…

Я ведь и правда думала, что нашу семью минуют все эти «бес в ребро», «самцы полигамны», «прости, не знаю, как получилось». Верила Глебу. Это была моя принципиальная позиция — верить. Ведь если веры нет, то зачем все это? О какой семье может идти речь, если главного нет?

И вот теперь оказалась по уши в зловонном болоте. И вонял как раз полуразложившийся трупик моего доверия.

— Не руби с плеча, пожалуйста. Дай мне шанс все исправить. Давай начнем все с чистого листа. Мы справимся, преодолеем… Я обещаю, ты не пожалеешь.

— Преодолевать? — я задумчиво посмотрела на него. — На хрена? Начинать с чистого листа? На хрена? Все эти варианты — на хрена они мне? Это ведь я буду преодолевать, я буду справляться и что-то там начинать заново. Это мне придется перебарывать свою боль, гордость и самоуважение. Мне! А не тебе. У тебя-то все будет хорошо. Ну, повздыхаешь первое время, поюлишь, тапочки в зубах потаскаешь.

— Таня…

— Просто ответь. Зачем все это конкретно мне? Прямо по пунктам. Первое. Второе. Третье.

— Ты же любишь меня, — в отчаянии просипел он, как будто этого было достаточно.

— И что? По-твоему, любовь подразумевает муки? Причем в одностороннем порядке? Прости, но я в такие сценарии не верю.

— Я тебя люблю.

— А хреном по другим лункам болтаешь для профилактики?

— Да случайно это вышло. Понимаешь? Случайно!

— Ну давай, поведай мне свою душещипательную историю. Мне очень интересно.

На самом деле нет. Я боюсь это услышать, боюсь узнать подробности, потому что тогда эта история еще сильнее оживет в моей фантазии. И все же я подталкиваю мужа к правде. Пусть больно, но лучше узнать все и сейчас, чем дозированно, растягивая боль до бесконечности.

— Рассказывай.

— Зимой, на одном из корпоративов…

Блин, ну вот так я и знала. Все беды от этих сраных корпоративов. Прям классика жанра.

— На каком именно? — нас много куда приглашали, и не всегда мы там появлялись вместе. И как выяснилось — зря. — И почему меня там не было?

— Ты ездила с детьми на экскурсию.

О, да, было такое. Поездка с классом в другой город, на программу «В гости к сказке». Помню, мне очень понравилось. Дети были в восторге, сопровождающие взрослые — тоже. Мы и на хаски катались, и малиновый чай с баранками пили, и в снежный бой играли. Отлично провели время. Причем не только мы, муж, оказывается, тоже не скучал.

— Ммм, а ты быстрей поскакал по бабам? Воспользовался глотком свободы?

— Да нет же. Там один из мужиков пришел с молодой женой, а та, в свою очередь, подругу притащила. Всю такую из себя нежную и загадочную, — кисло проговорил он.

— И Прохоров, эрудит хренов, побежал ее разгадывать? Конечно, кто, если ты не ты…

— Я никуда не побежал. Я даже не понял, как это вышло. Слово за слово, взгляды какие-то, немного крепкого, — он опустил взгляд и надрывно втянул воздух в легкие, — у меня будто мозги отключились.

— Ну, милый, так бывает, когда нижняя голова контроль перехватывает, — понимающе произнесла я и, заметив, что он собирается что-то добавить, подняла руки в предупреждающем жесте, — без подробностей, пожалуйста. Мне не интересно, как и в каких позах проходила ваша случка. Дальше.

— А что дальше? — Глеб уныло повел плечами. — Дальше я пришел в себя. Офигел, пересрался. Нашел контакты этой девки, встретился, чтобы сказать, что это было недоразумение. Она вроде даже поняла — кивала, соглашалась, заверяла, что сама не знает, как же такое случилось. После этой встречи пропала с радаров, и я даже вроде как успокоился, решил, что это урок на будущее, что надо сделать выводы и идти дальше. Беречь самое главное — семью…

— Давай без лирики, — я его перебила, — что потом?

— Потом она объявилась: почти через четыре месяца и со справкой о беременности. И все сроки, чтобы как-то на это повлиять, были уже упущены.

Молодец, девочка. Все строго по учебнику. Дай, спрячься, предъяви.

— И дальше я уже думал только о том, как сохранить все в секрете. С ней не общался, хотя она пыталась навязчиво лезть. Что-то лепетала о любви, сладком будущем и прочую ересь. На это я подробно объяснил, куда она может идти, но…

— Но за яйца она тебя уже прихватила и отпускать не собиралась, — сочувственно закончила я. — Бедный. Бедный Глеб… А знаешь… я тебе верю. Действительно верю. Ни один мужик не идет налево с целью обзавестись потомством от не пойми кого. Вам же как, фейерверк новых ощущений подавай, неизведанную письку, но чтобы без последствий. Чтобы никто ни о чем не узнал, и продолжали за ушком чесать. Побочные дети в эту картину никаким боком не вписываются, да? И ты так хотел, но не вышло. Что тут можно сказать… Лох — это судьба, товарищ Прохоров.

— Я ничего не хотел…

— Бедолага. Напоили и изнасиловали. Да?

— Ты со мной говоришь, как с дебилом.

— А на что ты рассчитывал? На понимание и поддержку? Прости, что напоминаю очевидные вещи, но я тебе не мама, чтобы все с рук спускать. Чтобы ты пришел такой весь побитый жизнью, несчастный, глаза в пол, и сказал «извини», а я такая вздохнула, погладила тебя по голове и со слезами умиления: «Ну что уж теперь. Бывает. Иди отдыхай, горе ты мое луковое, а я тебе пока супчик сварю». Я — сука, Глеб. Но ты, кажется, совсем расслабился и забыл об этом.

Супчик блин… Была бы у меня сейчас кастрюля супа, я бы на голову бы ему ее вывернула.

Он криво с надрывом усмехнулся:

— За это и люблю.

Угу, любит он… Так любит, так любит, что теперь у меня дыра в груди размером с кулак, и как ее заштопать, я не представляю.

— Ладно. Поехали дальше. Я правильно поняла, что ты всеми силами пытался спрятать свой постыдный секрет и платил Ольге за молчание?

— Да. Думал, откуплюсь, — признался Глеб с совершенно удрученным видом.

Я вспомнила, как выглядела Ольга в нашу с ней памятную встречу. Явно после дорогого салона, шмотки брендовые, украшения тоже.

— И сколько ты тратил на нее? На сумочки, колечки и прочее.

Он набычился:

— Я не считал. Четыре месяца ее не было на горизонте, соответственно и не тратил ничего. Потом она нарисовалась и понеслось. В первый месяц скромно. Тысяч пятьдесят, наверное. На анализы.

Капец. Просто капец. Скромно! Да у некоторых зарплата меньше!

Блин, вот точно я не тем по жизни занимаюсь. Надо было такого же женатого лоха ловить и доить его до посинения.

— Потом аппетиты сильно возросли, — угрюмо продолжил Глеб. — и в последний раз она заявила, что ей нужна квартира.

Дура эта Ольга. Дура конченая. Вроде начала так уверенно, а в итоге сама все в унитаз спустила, когда сунулась ко мне. Надо было помалкивать в тряпочку и ждать, пока мой дорогой муженек купит квартиру, машину и удовлетворит прочие хотелки сельской прелестницы. И уже потом пускать в ход тяжелую артиллерию и лезть к жене.

Меня трясло.

— Ты понимаешь, откуда эти деньги? Ты их воровал у семьи. У меня, у детей. Крысил и в чужую дырку сливал.

— Я хотел защитить вас.

— Ничего себе защита! Тебе не кажется, что дороговато? Да еще и за наш счет.

— Тань, я не соображал ничего от страха. Просто совал ей деньги, чтобы язык за зубами держала.

— Супер, Прохоров. Просто супер! Отличный бизнес-план. А если бы я сейчас лавочку не прикрыла, ты бы так и позволял ей доить себя? И продолжал бы нас обворовывать? Что у нее там дальше было по плану? Машинка? Еще одна квартира? Поездки по югам?

— Да я на все был готов, лишь бы она заткнулась, — он в сердцах начал расхаживать по кухне взад вперед, как зверь по клетке, — хотел откупиться. Да. Это меня не красит, но я думал, что деньги решат проблему. Лучше уж с ними расстаться, чем с тобой!

Боже, какой же он дурак в очевидных вещах…

— Деньги, наоборот, ее создали. Проблему эту. Ты думаешь, зачем Ольга приперлась на то мероприятие? Поддержать подруженьку и скромно постоять в уголке, на людей посмотреть? Ни черта подобного. Она высматривала обеспеченного мужика, к которому можно присосаться. Причем утром наверняка сделала тест на овуляцию, чтобы быть уверенной в том, что идет во всеоружии. А дальше дело техники. Разыграть образ томный и загадочный, найти дурака, который на это обратит внимание. Выбор пал на тебя. Блин, я даже не удивлюсь, если она подсыпала что-нибудь, чтобы ты башкой своей бестолковой думать перестал! Может, сама, а может, подруга помогла. Подруга как, кстати? Тоже соска молодая, которая пришла на смену опостылевшей жене?

— Они год назад поженились, — нехотя согласился Глеб.

Супер! Просто коллективный подряд хитросделанных щук. Откуда их столько берется-то? Мне кто-нибудь может объяснить?

И ведь не нужны им какие-нибудь простые хорошие мужики — с руками, головой, открытым сердцем. И парни своего возраста не нужны — с них же взять нечего, их растить надо, время тратить, силы. Им готового подавай. Состоявшегося. Чтобы показала ему сисечку красивую, а он денежку взамен.

И пофиг им, что за каждым вторым успешным мужиком жена стоит. Та самая, которая, по их мнению, глубоко устарела и ничего кроме жалости не заслуживает. Которая с ним пуд соли уже съела. По общагам шарилась, макароны пустые варила, поддерживала, когда он еще был обычным и не интересным для таких вот принцессок. Пахала наравне с ним, чтобы подняться.

Не, это все фигня. Это все не считается. Им же нужнее. Они же лялечки, выросшие на сказках о прекрасных принцах. В которых эти самые принцы ни хрена не делают, а только и ждут, когда же появится та самая бедняжечка, которую они будут золотом и бриллиантами одаривать.

Главное вовремя подсуетиться, тушку свою подложить, залететь, и тогда точно сладкая жизнь начнется. Мужик если сильно на крючок попадется, то прежнюю семью пошлет на все четыре стороны, разведется и женится на своей прекрасной нимфе. И будет она жить в шоколаде.

Или, как Прохоров, не разведется — но будет всеми силами откупаться. При таком раскладе шоколада меньше, зато свободы больше. Что тоже неплохо.

Он молчал, я продолжала кипеть дальше.

— И не прогадала ведь, звездища! Другой бы на твоем месте шею бы ей свернул, да где-нибудь в лесу закопал, а тебе воспитание не позволяет. Ты ж, мать твою, джентльмен.

Вот никогда бы не подумала, что однажды пожалею, что муж мой — адекватный, спокойный мужик, без тяги к рукоприкладству и кровавым разборкам.

— Что я, по-твоему, должен был сделать, Тань? Что? Я дурел от одной мысли, что ты обо всем узнаешь и уйдешь! Поэтому и творил всякую дичь.

— Ну, раз самый простой вариант — держать хрен в штанах, ты, к сожалению, проигнорировал, — я развела руками, — то мог рассказать, например, когда она только объявилась с пузом.

— И ты бы тогда простила?

— Нет. Но так ты хотя бы не усугубил, спуская семейный бюджет на свою потаскуху. Как, кстати, собирался покупочку квартиры-то проводить? Откатами бы какими-нибудь прикрыл? Или по другим договорам размазал?

Он неопределенно дернул плечами.

— Были варианты…

— Блеск, — я похлопала в ладоши, — идеальный партнер. Опора во всех сферах жизни. Что в бизнесе, что в делах семейных. Кстати, про бизнес. Оленька твоя уверена, что ты единоличный владелец заводов-пароходов, и рассчитывает на руководящую должность. Ждет, когда ты выделишь ей кабинет, дашь помощника, и вообще чуть ли не самой главной там сделаешь.

— Я прибью ее.

— Себя прибей. В общем так, Прохоров, — я устало потерла глаза, — мы завтра едем к нотариусу. И ты все переписываешь на меня. И говоря «все», я имею в виду — все. Жилье, фирму, машины. Все! Не хочешь на меня — пиши на детей. Я не для того пахала, чтобы теперь на своем горбу и за счет своей семьи тащить какую-то предприимчивую девку в сладкую жизнь. И я не собираюсь, если вдруг с тобой что-то случится, воевать с твоим внебрачным сыном.

Он только кивнул.

— Я все перепишу. Мне ничего не надо. Только чтобы ты рядом была.

Я и была все время рядом! Всегда! Один раз только на детей отвлеклась, и все, приехали.

Что же ты натворил, а? Что ты наделал?

— Что теперь будет, Тань? — он будто продублировал мои мысли.

У меня ком поперек горла:

— Ничего хорошего, Прохоров.

— Если ты про развод, то я его не дам. Даже не пытайся. У нас трое детей, четвертый будет.

— Пятый.

— Чего?

— Мой ребенок будет для тебя пятым. Четвертым — тот, что от Ольги.

Глеб угрюмо нахмурился:

— Я его не хотел, не просил. Он мне не нужен.

Еще одна Ольгина ошибка.

Это только в сказках мужчина, конечно же миллиардер, ну или на худой конец миллионер какой-нибудь замшелый, узнав о том, что от него залетела случайная, ничего не значащая в его жизни девица, тут же готов обделаться от восторга при одной мысли о незапланированном ребенке. Готов пройти сквозь огонь, воду и медные трубы ради внезапного детеныша.

В жизни ничего подобного нет. Такой вот несанкционированный залет — всегда нежеланная обуза. Проблема, которая не вызывает ничего, кроме раздражения, и от которой по возможности надо избавиться. И никаких там чувств отеческих, восторга и прочей дури, на которую рассчитывают предприимчивые девочки, нет и в помине. Да что тут говорить, некоторым и те, что в браке рождены, могут стать ненужными, не говоря уж про нагуляша, способного в разы усложнить размеренную жизнь.

Такова некрасивая правда жизни — дети бывают ненужными. Причем по вине взрослых. Например, по вине вот таких Оль, рассчитывающих на преференции. Или по вине мужчин, желающих развлечься, но не желающих думать о возможных последствиях. Увы.

И нет, я не прониклась. У этого ребенка есть хитросделанная мать, которая все это устроила ради наживы. Вот пусть она о нем и думает. Я буду думать исключительно о своих детях.

— Просил — не просил, это уже другая история, Глеб. Он есть. Я не знаю, какое у тебя в дальнейшем будет отношение к этому ребенку, но запомни одну вещь. Для меня он всегда будет свидетельством измены и предательства. Я не желаю ему зла, но никогда не заикайся о том, чтобы привести его к нам домой. Никогда не пытайся познакомить его с МОИМИ детьми. Если планируешь принимать участие в его жизни — будь добр, избавь меня от сопливых подробностей типа первых зубов, шагов и прочего. Мне все равно. И нет, мне не стыдно. Я не всепрощающая овца, которая будет принимать нагулянных детей своего мужа. Пока еще мужа.

— Тань…

Я требовательно вскинула руку:

— У тебя был шанс говорить, но ты предпочел молчать. Теперь моя очередь. Дослушай, пожалуйста. Я понятия не имею, как сложится наша с тобой дальнейшая жизнь. Будет развод, не будет. Сам понимаешь, я пока в шоке и не могу трезво мыслить. Но сразу предупреждаю, я не дам тебе покупать машины, квартиры и прочие блага для твоей второй семьи. Мне плевать, кто и чего там хочет и в чем нуждается. Мы подпишем с тобой все необходимые юридические документы, чтобы эта бл…благороднейшая девушка не имела возможности присосаться к нам.

— Все подпишем, — он кивнул.

— Не думай, что я пытаюсь защитить тебя от поползновений этой жадной мадам. Я это делаю исключительно ради своих детей и себя.

— Я понимаю, Тань. Ты все верно делаешь. Это я дурак, растерялся, начал какую-то дичь творить вместо того, чтобы… — Глеб удрученно махнул рукой

Надо же, сколько покаяния. Прямо куда деваться, святой человек!

— Надо было, — согласилась я, — но ты этого не сделал. Струсил.

— Струсил, каюсь. Надо было сразу посылать со всеми ее финансовыми претензиями.

— Ну ты же не совсем сволочь, Прохоров? Ребенка наделал — отвечай. Я надеюсь, тебе хватило мозга сделать тесты и убедиться в том, что он твой? Да?

Он кивнул, а у меня снова екнуло. Какая-то часть меня до сих пор надеялась, что сейчас выскочит чудило и завопит: Шутка! Улыбнитесь! Вас снимает скрытая камера!

Увы, чуда не случилось, шутка не удалась.

— Ну тогда алименты тебе придется платить в любом случае. Не так много, как твоя цаца планировала, потому что я тоже на них подам, — я не знаю, как мне хватало сил говорить ровным голосом. Внутри все просто в хлам, — так и быть, можешь снять им квартиру. Без изысков. На другом конце города. Я лично это проверю, чтобы у тебя не было соблазна замахнуться на какой-нибудь элитный пентхауз. Когда закончит школу — поможешь поступить, если эта помощь будет требоваться. А на восемнадцать лет можешь обеспечить его базовым жильем. Ребенка! Не его мамашу!

Хрен этой белобрысой суке, а не сладкая жизнь!

Глеб был виновен, по всем фронтам, и я понятия не имела, смогу ли его простить за то, что он не только изменил, но вдобавок оказался настолько дремучим дураком, что из-за его тупости у меня теперь дыра в сердце.

Но от Ольги меня рвало еще больше. Дрянь малолетняя ведь только ради денег влезла! И плевать ей с высокой колокольни на то, что семья на грани развала. Главное же, чтобы на карту регулярно капало и вкусно кушалось за чужой счет, ради этого можно и на чужого мужа залезть, и никому не нужного ребенка заделать. Главное — денежки, а как, каким местом и ценой каких жертв, совершенно не важно.

Я зажмурилась, пытаясь собрать себя воедино, найти какой-то островок спокойствия внутри себя. А в голове стих детский на повторе: Тише, Танечка, не плачь…

— Что мне сделать, чтобы ты простила?

Да откуда я знаю? Почему я вообще должна это знать? Можно подумать, я к такому повороту заранее готовилась и прорабатывала варианты!

— Улыбаться, когда я заведу себе любовника, — просипела, продолжая жмуриться.

— Таня!

— Никаких «Таня». Тебе захотелось тряхнуть стариной и показать мастер-класс этой пучеглазой мерзавке. Что ж, теперь я тоже имею право на личного инструктора.

— Прекрати!

— Не нравится? — я открыла глаза и посмотрела на его бледную, напряженную физиономию. — Может, еще выдашь этот перл про то, что мужикам надо, что у них потребности. А женщина — это хранительница очага, которая всю жизнь на своего Васю должна молиться и по сторонам не смотреть? Если так, то у меня для тебя плохие новости, милый. В полигамном виде полигамны и самцы, и самки. Все остальное — бред собственников и лицемерных моралистов. И если один из партнеров нарушает клятвы верности, то второму нет никакого смысла за них цепляться.

— Татьяна!

— Все. Разговор окончен, — у меня больше не было сил. — С этого дня ты спишь в гостиной, Прохоров. И не лезь ко мне лишний раз. Я должна многое обдумать.