Глава 35. По-настоящему важные вопросы

«Будьте осторожны в своих мечтах, они имеют особенность сбываться», — такая фраза пришла мне на ум, пока я ехал к себе на стройку. Кажется, она звучит именно так. Никогда не любил эти поучающие высказывания, но сейчас такое пришлось в пору.

Все мои мечты на сегодняшний день сбылись и, что я имею? Если произвести ревизию и хорошенько подумать, счастлив ли я теперь, когда получил все, что хотел?

Я хотел детей? На тебе Влад — сразу два. Я хотел много денег? На тебе, дорогой, на тебе столько, сколько ты не переваришь. Я хотел в какой-то мере быть знаменитым в определенных кругах? Получай, наслаждайся, вся долбаная «тусовочка» только о тебе и судачит. «Ты счастлив, Влад?», — спрашивал я себя. «Нет, твою мать, я не счастлив», — отвечал я тут же и ни хрена не понимал, как так получилось.

Сначала мне хотелось прибить Лизу на месте, когда я узнал, что это не мой ребенок. До этого были сомнения. Все же я не доверял Линде в целом, но, когда Лиза сама сделала тест и все стало на свои места… черт! Да я и не помню, чтобы хоть когда-нибудь в жизни так злился!

В голове крутились такие картинки Лизы с каким-то там… и от этих картинок меня захлестывала такая ярость, что хотелось разрушить какой-нибудь небольшой город. Я представлял, как кто-то трахает Лизу. Представлял в таких подробностях, что буквально чувствовал, как глаза наливаются кровью. Сердце сжималось в камень, какой-то предательский холодок поселился в солнечном сплетении и никакой возможности с этим справиться не было.

И следом еще красочнее картинки. Как Лиза выговаривает мне за мою измену. На голубом глазу, даже не разу не моргнув, сама по уши во лжи, а меня макает мордой в грязь!

Узнать бы еще кто раньше. Я с Линдой и затем Лиза с кем-то, или, может, наоборот? Может, она вообще всю дорогу пока мы с ней жили с кем-то трахалась?

Ярость сменялась апатией и безразличием. И вот в такие моменты, когда злость отступала, маленькими молоточками здравый смысл разбивал полыхавшую ненавистью стену измышлений.

Я думал о том, что знаю Лизу. Но я не знал. Не знаю мою Лизу, а она не захотела знать меня. Если я ее не знал, то могла ли она с кем-то или нет? Но если она — та, кого я знал, то нет, не могла. Моя принцесса не могла. А потом меня снова захлестывал страх, что я же ничего не знал, думал только о себе. Вдруг я не заметил, и…

Я только тяжело вздыхал и говорил сам себе: «Как бы там ни было, ты сам во всем виноват. При любых раскладах». Так и выходило. И в том, и в другом случае то, как я жил, как себя вел, привело к тому, к чему привело.

Но еще больше меня убивало то, что я теперь прекрасно понимал, что чувствовала Лиза. Да, что я там понимал. Я, на самом деле, даже близко не испытал того, что испытала она, когда зашла в переговорку и увидела, как я трахаю Линду. Что было бы со мной, будь я на ее месте. Я почти уверен, что из этой переговорки живым бы точно никто не выбрался.

«Вот такая у тебя карма, Влад, вот такие бумеранги возвращаются к тебе», — корил я себя.

Когда злость хоть немного отступала, я думал о том, что на самом деле мы с Лизой будто вернулись в точку равновесия. Как бы там ни было — мы квиты. Я предал её, она предала меня. Один только вопрос остается — есть ли здесь теперь место любви. Не получилось ли так, что друг перед другом мы квиты, но виноваты перед самим чувством, и останется ли оно теперь с нами.

Такая вот, долбаная философия. Сказал бы мне кто, что я буду обо всем этом думать, когда совал член в Линду, да лучше бы я его себе на узел завязал, чем крутить все это сейчас в башке. «Ты не философ, твою мать, Влад, ты идиот и жил как идиот, и делал все как идиот, и получил самую идиотскую ситуацию, которую только мог получить», — приговорил я себя, когда уже доехал до места и заглушил машину.

Была одна странная ерунда, которая не давала мне покоя. Я видел Линду и не мог представить, чтобы я ее захотел, в ней все было вульгарным, все было нарочито сексуальным. Меня же волнует типаж Лизы — элегантной, утонченной, хрупкой, невесомой. Такой типаж меня возбуждает до умопомрачения. Откуда во мне взялось такое ненасытное желание этой прохвостки Линды, я бы никогда и не взглянул на такую?

Чем больше проходило времени с моей измены, тем больше я недоумевал — что это было? Я уже объяснил себе и так, и эдак, объяснил Лизе. Но это была попытка самому понять и дать объяснение необъяснимому.

Все, что было с Линдой вспоминалось так, будто я каждый раз был пьяный вдрызг или будто это во сне было. Почему я не мог ничего толком вспомнить нормально, как например, те моменты, что были у нас с Лизой — ясные, полные оттенков ощущений, деталей Лизиного тела?

Мысли мои скаканули на Лизу, на ее тело. Я так давно не был с ней, я так соскучился по ее тоненьким рукам, обхватывающим мою шею, спину — невесомая моя принцесса. Я до темноты в глазах тосковал по ее небольшой груди, по впалому белому животику, по запаху масла розы, который, казалось, пропитал ее гладкую кожу. В голову лезла обнаженная Лиза и сводила меня с ума. А я не мог прикоснуться к ней. Я не мог даже поцеловать ее мягкие, полуоткрытые от желания губы. Я знал в Лизе все, каждый сантиметр, и это знание меня возбуждало.

Говорят, нужны новые впечатления. Нет, нужно знать свою женщину досконально, тогда ты управляешь наслаждением, тогда ты знаешь, от чего она будет стонать и изгибаться, когда она вскрикнет, прикусит губы.

Я любил в Лизе ее несдержанное наслаждение. Такая строгая и хрупкая, от поцелуев она становилась безудержной, а когда все заканчивалось, надевала шелковую комбинацию и снова превращалась в леди и снова сводила меня с ума.

Тут же эти мысли скаканули на то, с чего я начал: а что, если Лизу кто-то также целовал, и она превращалась в полную истомы кошку, стонала в чужих лапах, выкрикивала чужое имя. Боже, я долбанусь с этого. Я просто разгонюсь и въеду в столб на дороге, если это правда.

Впрочем, я уже на месте.

Стройка шумела и гудела. Я нагнал сюда столько людей, что дом рос, как гриб после дождя. Но весь смысл был только в том, что я сам должен трудиться здесь. И это было самое лучшее мое решение — приехать сюда сейчас. Забыться в работе. Хоть на минуту отключить голову.

Я переоделся в рабочие джинсы, кроссовки и футболку. Надел на руки монтажные перчатки и только когда поднялся на второй этаж, где сейчас шла основная работа, заметил деда Карима.

Тот сидел с рабочими на шлакоблоках, такой же замученный как они, видимо, сейчас у них перекур.

— О! Влад появился, — он глянул на меня с прищуром, словно оценивал в каком я состоянии.

Я поздоровался с ним, поздоровался с рабочими и присел тут же на груду кирпичей.

Работяги докурили и вежливо оставили нас с Каримом.

— Давненько так хорошо не трудился, человеком себя чувствую, — сказал Карим и взял закипевший электрический чайник.

Он сыпанул заварки в большую керамическую кружку, плеснул кипятка и накрыл кружку блюдцем.

— Ну, а ты как, Влад? Что-то лица на тебе нет, — спросил он.

Я не стал ничего говорить о Лизе. Чувствовал, что неуместно это сейчас.

— Да как, все из рук валится, как-то так, — ответил я расплывчато.

— Бывает, Влад, бывает. Подумай вот о чем: если проблему можно решить, тогда зачем о ней думать? Если проблему нельзя решить, тогда зачем о ней думать? Пойдем, лучше поработаем и, если мозги у тебя к вечеру на место не встанут, обрисуешь мне, что там у тебя из рук валится. Может, подскажу что.

Закончили мы только, когда солнце наполовину завалилось за горизонт. Я поражался выносливости Карима. Даже работяги смотрели на него с нескрываемым восхищением. Работал он за троих, будто трехжильный. И, казалось, будто не уставал.

— Пойдем ко мне, там баньку организовали, мне презентовали прекрасную домашнюю чачу. Усугубим немного, — предложил Карим и, конечно, я согласился.

После бани, чудесным образом возвращающей к жизни и после трёх стопок действительно превосходной чачи, я и правда вернулся к жизни. Во всем теле приятная ломота и благородная усталость.

Мы сидели с Каримом в беседке во дворе его дома. Тот посматривал на меня, но с вопросами не торопился. Будто и так считывал моё состояние.

— Ну, что, Влад, головушка твоя вроде немного на место встала, но вижу не окончательно, — начал он.

— Есть такое, — кивнул я, — чувствую себя так, будто меня стая волков окружила и откусывает от меня понемногу. Все в кучу. Интернет бурлит, все кости обсосали, куда не сунься, повсюду мое грязное белье разбросано. В телеке как с цепи сорвались, мне с трех каналов звонили, интервью хотят, на какие-то мутные передачи зовут. Но это полбеды, контракты заморожены, — я глянул на него, но без претензии, хоть и по его милости у меня контракты к чертям полетели. — Ну, и на личном фронте… даже говорить ничего не буду.

— За репутацию переживаешь? — спросил Карим.

— А как не переживать, когда ситуация такая, что хоть на людях не показывайся!

— Разве это люди?

Я глянул на него с недоумением, не до конца понимая, что он имеет ввиду.

— Оглянись. Сейчас ты с людьми, я с тобой беседую, на стройке твоей — люди. И ты вроде бы хорошо себя чувствуешь. А те, о ком ты сказал — это не люди. Это — бляди, Влад. Продажные шлюхи: все эти блоггеры миллионники, которые вцепились в тебя ради хайпа, обозреватели светской хроники, телевизионщики. Ты их уважения хочешь? Тебе твоя репутация в их глазах важна? Кто ты сам тогда? Человек или такая же блядь как они?

Карим говорил жестко, в глазах его блестел огонек злости.

— Какого уважения ты хочешь? Вот я тебе, что скажу. Жизнь намного сложнее, чем ты о ней думаешь. И когда ты потеряешь все, если ты жил правильно, у тебя останется самое ценное: близкие, семья и люди, которые тебя уважают и чье уважение чего-то стоит. Завтра я останусь ни с чем, завтра меня выкинут на помойку и мне помогут с куском хлеба работяги, с которыми я сегодня трудился. Их уважение для меня бесценно. А те, о ком говоришь ты… да они забудут о тебе через неделю. Появился бы только новый повод хайпануть. Что ты сделал для того, чтобы люди тебя уважали?

— Ничего я не сделал, — ответил я, не задумываясь. Каждое слово Карима отозвалось во мне, мне нечем было парировать.

— Так сделай, сделай что-нибудь для людей, и люди отплатят тебе тем же. А плата не всегда измеряется деньгами, Влад.

Карим встал, я поднялся вслед за ним.

— Пойдем в дом, прохладный вечер будет.

Я шел за дедом Каримом с покаянной головой. Он это чувствовал и не наседал на меня особо. Сейчас он вел себя будто строгий, но справедливый отец.

Мы поднялись в его кабинет. Карим порылся в столе, достал оттуда увесистую кипу бумаг и шмякнул ее на стол.

— Я разморозил твои контракты. Вижу, что неплохой ты человек, хоть и дурак. Наблюдал я за тобой эти месяцы. Хоть ты и переживаешь, что там о тебе говорят, но на самом деле озабочен ты был настоящей проблемой — своей семьей. Значит, понимаешь, что по-настоящему ценно. Не вижу смысла кошмарить тебя финансово.

Я заметил, что огонек злости в глазах Карима сменился лукавым блеском. Я знаю, что этот человек ничего не делает просто так. Каждый его шаг просчитан заранее и сделан с какой-то целью. И если он возвращает мои денежные потоки, значит это тоже не только по доброте душевной. Я был почти уверен, что это какое-то очередное его испытание.

Но мне было все равно, на самом деле. В деньгах я по-прежнему не нуждался. В том смысле, что не терпел нужды и как и раньше был достаточно богатым человеком, чтобы вообще не думать о деньгах.

Меня терзала совсем другая мысль. Карим заметил и это:

— Не рад? — спросил он.

— Спасибо, не хочу показаться неблагодарной скотиной, — ответил я.

— Не покажешься.

— Можно еще вопрос?

— Спрашивай.

— Вы счастливы? Вот с этими вашими установками, они работают на самом деле? Можете сказать, положа руку на сердце, что счастье вообще бывает?

— Хороший вопрос, Влад. Это правильный вопрос. Но, что такое счастье? Как бы ты сам сформулировал это?

— Не знаю. Может, счастье — это когда покой? Когда не тревожат невзгоды?

— Счастье, Влад — это когда тебя понимают, большое счастье — когда тебя любят, настоящее счастье — когда любишь ты.

— Хорошо сказано.

— Это не я сказал, это Конфуций. Но с годами я понял, что этот древний китаец чертовски прав.

Я сидел, осмысливая слова Карима. И, казалось, почти уловил суть всего им сказанного, когда зазвонил телефон.

— Влад. Мы приняли того, кто дом поджог и пытался сбить Лизу на машине, — отрапортовал начбез Игорь Сергеевич.

— Выезжаю! Где ты сейчас? — я вскочил на ноги.

— На базе.

Базой Игорь Сергеевич называл свой офис в подвальном помещении, который в свою очередь больше был похож на бункер без окон и за толстой стальной дверью.

— Случилось что? — спросил Карим.

— Случилось, наконец-то, что-то хорошее случилось, — ответил я, когда отбил звонок.

— Решай тогда свои вопросы. Это по-настоящему важные вопросы?

— Самые важные.

Карим пожал мне руку.

Через десять минут я уже несся на машине по трассе, выжимая из мотора все на что он способен.