О моём поведении

Кирилл "Поговорим о моём поведении." Слышал это от дочки не один раз. Впервые случилось, когда ей было шесть. Вернулся с работы срочно после звонка няни о том, что температура у Нины опять под сорок, а Юлии нет. Няня волновалась, давать лекарства или вызывать скорую. Открываю дверь в комнату своей малышки. И вижу воспалённые блестящие глаза на бледном лице. Кидаюсь к постели, целую горячий лобик, а она вдруг заявляет: – Папулечка, давай поговорим о моём поведении. – Что случилось, солнышко? – Ты знаешь, я очень-очень плохая девочка. Я в недоумении: – Почему ты так думаешь, Ниночка? Нееет. Ты самая лучшая девочка. Прижимаю слабое тельце к груди. Стараюсь изо всех сил не показать, что паникую, ощущая её озноб. – А мамочка говорит, что я плохая, раз опять заболела. Я попросила книжку почитать, я бы сама, но буквы расплываются. Мама тогда сказала, что я всем надоела в этом мире. И мешаю. И что я бешеный хорёк. Она горько захныкала. Отвожу глаза, чтоб не видеть её слёз. Обнимаю её опять, притягиваю к себе и поглаживаю по голове. Она постепенно затихает. – Ну, зачем ты так, милая. Какой ещё бешеный хорёк? Стараюсь не показать, но меня уже накрыла волна ярости. Что опять эта недомать выдумала? Как она может говорить такое? Дышу на ледяные ручки дочери, пытаясь согреть. Залезаю пальцами под одеяло, ноги тоже совсем холодные. Открываю ящик комода с единорогами, достаю тёплые носки из овечьей шерсти, натягиваю Нине. – Папочка, я правда плохая, я её сильно укусила, – продолжает сонно бормотать моя кроха, – Просто я не хотела ту таблетку большую. А она сказала, пей и уснёшь на недельку. Я уже подозреваю, что это за таблетка. Чувствую, что скоро взорвусь. Да, я знаю, что дочь не врёт. Ей шесть лет, она не станет так обманывать. На всякий случай уточняю, хотя уже точно знаю, что она ответит: – Что за таблетка, малыш? – Которую мама пьёт, когда не может спать. Она сказала, пей и уснёшь на недельку, пока не выздоровеешь. Я не хочу на недельку, ты же придёшь с работы, а я сплю. Как же ты без меня будешь? И я без тебя. Да? – Ты правильно сделала, – расправляю подушку, укладываю дочь поудобнее, – Давай я почитаю, какую книжку ты хотела? Только принесу волшебный сироп с клубникой, который поможет тебе выздороветь, хорошо? Она благодарно кивает. Выхожу из комнаты. Набираю Юле, рычу: – Ты совсем ненормальная? Ребёнку суёшь лекарства, которые даже взрослым лучше не пить? И слышу фоном оживлённые голоса, музыку. – Да что такого? Всем известно, что болезни проходят во сне. И не пыхти, как паровоз. Не говори опять, что я плохая мать. Я к ней заезжала. А сидеть в лазарете целый день – вот уж нет, ещё не хватало заразиться. – Где ты вообще? – У Ростовцевых. Они новый караоке-бар открыли. Отмечаем. До меня доходит, что она пьяна. – Юль, у тебя дочь болеет, ей очень плохо. А ты свалила на вечеринку? – Да пошёл ты, Шерхан. Сам прячешься у себя на работе, а я должна с ней тухнуть? У неё так-то няня есть. Следующий раз дочь сказала эти слова лет в десять, когда вернулась с воскресного свидания с матерью. Мы были уже в разводе. – Пап, хочу поговорить с тобой о моём поведении. Мне нравится один мальчик из девятого класса. Но он меня не замечает. – Нина, – я смущаюсь и возмущаюсь одновременно, – рано тебе о больших мальчиках думать. И такие дела, наверное, лучше с женщинами обсуждать. – Ну, я спросила у мамы. Но она кое-что сказала. Мне стыдно такое делать. Нервно сглатываю. Что опять от этой заразы ждать? – Она спросила, кто его родители. Когда я сказала, что у отца сеть спортивных магазинов в центре, она посоветовала подойти к этому мальчику, улыбнуться вот так, – она состроила глазки и отвратительно пошло облизала верхнюю губу языком, – и потрогать его там. – Где? – обмираю от ужаса. И дочь показала. – А ещё она сказала, чтоб ты сделал мне рино…ринопластику, а то у меня нос, как у тебя. С таким носом ни один нормальный мужчина меня не полюбит. Тем более, богатый. Достойным мужчинам нужны красивые девушки, а не как я. – Не слушай её. Ты самая красивая. И встретишь хорошего человека, когда придёт время. – А ты почему никак не встречаешь, пап? Может это из-за носа? После этого обратился в суд, все свидания между Юлией и Ниной закончились. Прошло ещё лет пять. И дочь опять хочет говорить о своём поведении. Сверкая пирсингом в языке, кричит, с ненавистью глядя мне в лицо: – Почему это мне с ночёвкой на дачу к Ивановым нельзя? – Потому что их родители на море. А пригласили тебя взрослые ребята, им уже по семнадцать лет. Это неприличное поведение для молоденькой девушки. Я пытаюсь пригладить жуткий начёс на рыже-розово-фиолетовых волосах дочери. Нина отмахивается: – Значит, тебе моё поведение не нравится? Да там все будут, пап. Вообще все. – Кто все? Почему тогда Оля с Леной не едут? – Потому что они ботанички. Я же не ботан, я нормальная. – Нина, нет. Вот станешь совершеннолетней, тогда сама будешь решать. А сейчас я против. Забудь об этом. На глазах у Нины наворачиваются злые слёзы: – Ненавижу тебя! Ты самый худший отец в мире. Правильно мама сказала, что ты душный и ограниченный. Она сказала, что в моём возрасте можно вообще всё. И алкоголь, и курить, можно даже не обычные сигареты. Все так делают. Один ты старомодный. Задыхаюсь от неожиданности: – Ты что, общалась с матерью? – Да, я ей звонила. Потому что ты мне выносишь мозг. А она не такая, как ты. И она не виновата. Это же ты не разрешал нам встречаться. Только о себе думаешь. Терпеть тебя не могу. Я уйду от тебя к маме! Смотрит на меня, как дикий зверёк. Не узнаю, кто эта девочка? Неужели моя любимая дочка превратилась в это колючее и агрессивное существо? – Уходи, – устало разрешаю я, – сейчас звони ей и договаривайся о переезде. – И позвоню. – радостно заявляет Нина. Выхватывает телефон из кармана обтягивающих брюк, набирает номер: – Мам, привет! Я переезжаю к тебе. Папа разрешил. И застывает, выслушивая что-то громкое и металлическое. Возможно, страшное. Потому что её глаза испуганно расширяются, наливаются слезами. Она беспомощно смотрит на меня, губы и телефон в руке дрожат. – Иди ко мне. Кидаюсь к ней, крепко обхватываю. Она утыкается мне в плечо и плачет навзрыд. Мы застываем так на долгие, мучительные минуты. Моя рубашка на плече уже мокрая, испачкана тушью и помадой. А слёзы у Нины всё не кончаются. Глажу её по волосам. Шепчу , как маленькому ребёнку: – Тссс, тихо, тссс. Не плачь, Ниночка. Не слушай её. Ты самая лучшая во всём мире. Ты мне нужна. Очень нужна. Всё проходит, и это пройдёт. Задыхаясь, она поскуливает от боли и задаёт безумно сложный вопрос: – Мама меня совсем-совсем не любит, да? Вообще? – Не знаю, – растерянно отвечаю ей. И мечтаю об одном. Чтоб эта гадина Юля исчезла из нашего мира, совсем. Растворилась, разделилась на атомы, на белки, жиры и углеводы, не оставив следа. – Пойдём поговорим наедине о моём поведении. Ну, капец, опять. Нина ведёт меня к скамейке, а те флешбэки вызывают у меня очень неприятные чувства. Жду чего-то ужасного. – Нина, сначала я. Сегодня ночью твою мать заключили под стражу. Она ограбила нас, её поймали. – Да ладно, – таращит Нина глаза, – прикольно. Хорошо. Но давай о моём всё же. Я облегчённо выдыхаю. Значит, с ней не связано. – Давай. Нина неожиданно краснеет и опускает глаза: – Я влюбилась.