Глава 33

Полтора месяца спустя… Холод за окном кусался, но здесь, в моей большой и светлой мастерской, царит цветущее лето. Запах сосны, эвкалипта и свежесрезанных роз заполняет пространство до отказа. Я вплетаю веточки костника в основу большой арки для "винтажного шале", стараясь не думать о том, как лондонский дождь сейчас стучит по окнам Стивена, он прилетел в Англию по работе. И я стараюсь не думать о том, что сейчас он ближе ко мне, чем обычно и все равно безумно далеко. Это невыносимо. Я каждый раз умираю, когда думаю о Стивене в Лондоне и даже хотела купить себе билет с кучей пересадок, чтобы увидеть его. Он больше не звонит так часто, как мне хотелось бы…а я давно разучилась быть навязчивой, и просто ушла в тень. Работа – мое спасение. Она требует всех мыслей, всех пальцев, всей концентрации. Иначе... иначе начинаю вспоминать. Его руки. Его голос. Ту ночь. И то утро, когда мир рухнул на дочь, а я бежала от него, притворяясь, что не чувствую, как рвется что-то внутри меня. — Мам, это просто волшебно, – голос Миры выдергивает меня из опасных воспоминаний. Она сидит на высоком табурете, укутанная в кардиган, наблюдая за моими руками. Ее живот уже заметен, а в глазах появилось то спокойствие, которого так не хватало в Америке. Здесь, в Москве, в моих стенах, она потихоньку ожила и будто повзрослела. – Как ты это придумываешь? Каждый раз что-то новое, и всегда идеально. Так красиво… Я улыбаюсь, отгоняя прядь волос тыльной стороной запястья. Работа – это то, что я построила сама, что не смогли отнять ни развод, ни измены мужа. — Опыт, дочка. И любовь. Вот, хочешь попробовать букет невесты собрать? Контрастный – бордовые розы, ягоды, зелень? Осенний! Ее глаза загораются, но тут же погасают. Она неловко трогает уже заметный живот. — Ой, очень хочу! Но... – вздыхает. – Не наклонюсь нормально. И стоять долго – спина. Не хочу испортить твою работу. Мое сердце сжимается от нежности и легкой грусти. Моя девочка, уже почти мама, до сих пор не могу привыкнуть к этой мысли. — Пустяки. Сиди, наслаждайся. Ленты подбери или шишки в корзины – это тоже помощь огромная. Мира берет коробку с лентами. Тишину нарушает лишь шелест бумаги, щелчок секатора и тихая музыка. Уютно. Безопасно. Здесь только мы в своем небольшом мире мамы и дочки, восстанавливаем хрупкие отношения доверия шаг за шагом по новому. Здесь нет неверного Алеса, скандалиста Романа. И... нет Стивена. Мы созваниваемся. Редко. Поздно вечером по его времени, рано утром – по моему. Его голос, низкий, немного хрипловатый, пробирает до мурашек даже через тысячи километров. Говорим о работе (у него – новый контракт, у меня – завалы заказов), о Мире (я рассказывала о новых УЗИ, о том, как она хорошеет и решила не узнавать пол ребенка, хочет сюрприз), о погоде (московские холода против жаркого бесконечного лета в Калифорнии). Слова были теплыми. Но между ними зияла пропасть расстояния и целая жизнь друг без друга. Я-то прекрасно понимаю. Мы оба понимаем. Взрослые люди. Не подростки, чтобы верить в сказки про "на расстоянии". У меня здесь – Мира, ее ребенок, мой бизнес, мама. У него там – его мир, его обязательства. Наш страстный, запретный роман остался там, в том номере отеля, как яркая, но мимолетная вспышка. Эти звонки... это было медленное, неизбежное прощание. Я чувствовала это в его паузах, в том, что он никогда не спрашивал: "Когда вернешься?". И сам ничего не обещает. И в своей собственной осторожности. Я не позволяла себе надеяться. Запрещаю строить воздушные замки и мечтать. И боль от этого была тупой, постоянной, как осенняя слякоть за окном. Так и шли недели. Я вкапывалась в работу с удвоенной силой. Свадьбы, корпоративы, витрины. Мира помогала, как могла: соцсети, звонки, эскизы на диване. Кажется ей действительно понравился мой бизнес, хотя по началу она была в шоке от масштабов. И не понимала, почему я до сих пор списываюсь в процесс и монтажные работы или сборы букетов. Просто это от и до мое. Мы болтали, смеялись, строили планы на будущее внука или внучки. Я ловила эти моменты, как драгоценности, стараясь не сожалеть о прошлом. Это было мое, настоящее. А Стивен... Стивен становился теплым, но далеким воспоминанием-признаком. Иногда мне даже казалось наша ночь мне приснилась, как и то самое утро после нее… В выходные просыпаюсь как обычно, рано. После Америки у меня прям беда с режимом. Еще возможно это потому что мы со Стивеном старались поддерживать связь и подолгу болтали первые дни, созванивались по видео, несмотря на разницу во времени. Я безумно тоскую и скучаю по этому мужчине… За окном – серое ноябрьское утро. Мира еще спит. Не спеша готовлю завтрак: овсянку с ягодами и орехами (полезно!), тосты с авокадо, свежий апельсиновый сок. Не могу удержаться и фотографирую красивую сервировку и выставляю в социальные сети. Стивен посмотри, я уверена. Хочется отправить напрямую ему, но я медлю… Все чаще задумываюсь, а что если он вскоре встретит другую женщину? Которая будет жить с ним в одной стране, в одном городе, и даже на одной улице, а не на другой стороне земного шара. Тяжело вздохнув, сажусь за стол, включаю планшет – почту проверить и ответить на письма. Мира выходит из комнаты, зевая, поглаживая живот. — Доброе утро, мам. Пахнет вкусно. Каша на завтрак? Прям как в детстве. Запах кофе и теплого хлеба – всегда добавляют дому уюта. Как и ребенок, даже если он уже взрослый и скоро сам собирается стать родителем. — Садись, – улыбаюсь я. – Добавила, секретный ингредиент из детсва, чтобы ты съела кашу, побольше ягод и сахара. — Это все равно не работало, – хихикает Мира. – Я ела только сверху, собирая фрукты. А остальное выкидывала в окно. — Фу, Мира! Так нельзя, но я догадывалась, – подмигиваю дочери. – Только сейчас так не делай. Беру ложку овсянки. Подношу ко рту. И вдруг... Будто кулак ударил под дых. Волна тошноты, дикой, неконтролируемой, подкатывает к горлу. Не просто подташнивало – мир опрокинулся. Я бросаю ложку, едва не опрокинув чашку, зажимаю рот ладонью и встаю на ноги.. — Мам?! – испуганный голос Миры долетает до меня уже из коридора. – Ты чего? Тебе плохо? Я не отвечаю. Мчусь в ванную, захлопнув дверь. Падаю на колени перед унитазом. Горло горит огнем, тело сотрясают спазмы. Звуки ужасные. Я рванула рычаг смыва, пытаясь их заглушить. Слезы текут градом. Это было... до жути знакомо. Как в самом начале, с Мирой, почти двадцать лет назад… Когда наконец отпускает я скатываюсь на холодный кафель и остаюсь сидеть, прислонившись к стене. Вытираю рот ладонью и прикладываю руку к груди. Сердце колотиться, как бешеное. Дышу ртом, дрожу вся. В голове стучит один-единственный, безумный, невозможный вопрос. Нет. Не может быть. Просто несварение. Усталость. Стресс. Все что угодно! Да у меня уже климакс должен начаться! Поэтому в суете последних месяцев я не особо отслеживаю свой цикл…а он был очень скуден. Но мое тело, мой опыт кричит обратное. Я помню эту тошноту. Это специфическое, всепоглощающее чувство. Его ни с чем не перепутать. Тихий стук в дверь. — Мам? Ты в порядке? Открой, пожалуйста... С трудом поднялась. Брызнула ледяной воды в лицо. Посмотрела в зеркало. Бледная как полотно. Глаза – огромные, полные чистого, животного ужаса. И... понимания, которое пробивалось сквозь панику, холодное и неумолимое. Рука сама потянулась к плоскому животу. Дверь после короткого стука, тихо приоткрывается… Мира стоит на пороге, лицо искажено тревогой. — Что случилось? Отравилась? Ротовирус? Скорую вызывать? Я качаю головой. Слова застревают и дерут горло Мой взгляд сам собой скользит вниз, к округлившемуся животику Миры. Потом медленно поднимается на ее лицо. Я ясно вижу, как в ее глазах сначала мелькнуло недоумение, потом – догадка, а затем – такое же немое понимание, какое было у меня в ванной. — Мира... – мой голос звучал чужим, сдавленным, во рту горько и кисло одновременно. – Я... не знаю. Просто... вырвало. Резко. От овсянки с ягодами. Я вижу, как мысль обретает форму в ее голове, так же быстро, как и в моей. Глаза Миры стали еще шире. Она смотрит на меня иначе, оценивает мою бледность, испуг, на то, как я инстинктивно прикрыла живот рукой. — Господи… – шепчу сухими губами. Я ведь не… Я ведь уже не надеялась… Но сейчас? — Мама... – шепчет Мира, и ее рука тоже легла на ее собственный живот, защищая свое дитя. – Мама... ты думаешь, что...? Я не смогла ответить. Просто закрываю глаза и прислоняюсь к косяку. В висках стучит и пульсирует, на коже выступает холодный пот. Весь мой тщательно выстроенный московский мир – мастерская, бизнес, новые заботы о Мире, тихое затухание связи со Стивеном, планы на спокойную жизнь с внуком – вдруг рухнул с оглушительным грохотом. ет он не рухнул, он рванул! Одна мысль, дикая и невероятная, заполнила все пространство. Мысль, которая, если окажется правдой, перевернет ВСЕ внутри. Абсолютно все. За окном воет ветер. А в просторной ванной комнате моей московской квартиры повисла тишина. Густая. Невыносимая. Осязаемая. И в центре ее стояли мы с дочерью, глядя друг на друга глазами, полными одного и того же вертящегося на языке вопроса. Я беременна?