Глава 39

Солнце Лос-Анджелеса, теплое и настойчивое, просачивается сквозь щели жалюзи, рисуя золотые полосы на простыне. Я лежу, прислушиваясь к ровному дыханию Стивена рядом. И не верю, что это все происходит наяву…еще пару дней назад, его присутствие рядом казалось далеким и невозможным, нереальным. Его рука тяжелая и такая настоящая на моей талии. Прошлая ночь... Она была не о страсти, а о возвращении. О воссоединении. Он был бережен до дрожи. Каждое прикосновение — вопрос, ожидание моего ответа. Шепот в темноте, смешанный с поцелуями, которые растворяли остатки страха, оставшиеся после разлуки. Как будто он боялся, что я рассыплюсь, если сожмет сильнее. Эта нежность, эта романтическая медлительность, как вино — согрели изнутри сильнее любого пламени. Он не брал меня, он отдавал всего себя, а я принимала его целиком и полностью… Как же я соскучилась… Рядом с этим мужчиной я вновь чувствую себя живой… Аккуратно главу его небритое лицо и тону в собственной нежности. Я столько еще ему не сказала…самое главное утаила и боюсь его реакции…. Вчера мы толком и не поговорили… В апартаменты вернулась Мира и удивленно застыла на пороге. Нам со Стивеном пришлось отстраниться друг от друга. Мы поужинали все вместе и разошлись каждый по своим комнатам. Где в своей мы дали волю чувствам и нам было совсем не до разговоров. Мы могли бы снять номер или уехать в отель, но ни у меня ни у Стивена не было желания отрываться друг от друга ни на секунду… Я слышала, как рано утром Мира уехала в больницу, оставляя нас подольше наедине... И мне было почти не стыдно…почти… Меня резко начинает тошнить и я вскакиваю на ноги, и обернув тело простыней бегу в ванную, где меня уже по традиции выворачивает наизнанку. Когда спазмы утихли, я слышу, как Стивен стучит в закрытую дверь. — Ольга, тебе нехорошо? Нужен врач? — Нет…нет…это желчь…я перенервничала и долго не ела…— произношу торопливо. Отчасти это правда. Я все еще ломаю голову, как рассказать Стивену о беременности…и трусливо боюсь спугнуть то облако счастья на котором мы сейчас парим… — Я закажу завтрак из своего любимого ресторана. Что ты хочешь? Круассаны, омлет? Икру? Смеюсь, качая головой. — Если я русская, значит я люблю икру? — А что? Разве нет? — Люблю…— бормочу я, думая совсем не об икре. Стивен молчит за дверью, а затем тихо произносит: — И я люблю. Кажется, он понял все и без нужных слов. После завтрака мы заезжаем в квартиру Стивена, где он переодевается в свежую одежду и берет еще несколько с собой. — Я планирую сегодня вновь остаться с тобой, — произносит он, демонстрируя свою зубную щетку. — Я не против, — улыбаюсь. Взявшись за руки мы садимся в такси, которое везет нас в госпиталь к Роману. Я собираюсь съездить туда одна, чтобы поддержать Джессику и Миру, но кажется Стивен решил не выпускать меня из своего поля зрения больше ни на секунду. Больница встречает нас стерильным холодом и запахом антисептика. Идем по коридору, держась за руки, и я чувствую, как Стивен невольно напрягается. Он все еще помнит, свою последнюю встречу с Романом. И я ее помню… И вот он, Роман. Уже не в реанимации, а в палате, но бледный как стена, с трубками и датчиками. И он в ударе, показывает свой характер во всей красе…. — Воды! Холодной! Не этот ваше пойло! — его голос, ослабленный, но все равно громовой, режет тишину. Медсестра, юркая женщина с усталым лицом, пытается что-то объяснить, но Роман машет здоровой рукой, в которой нет капельниц. — Отстаньте! Не видите, что ли? Я живой пока! Уходите! У его кровати Джессика. Сидит, сжавшись, пытается вставить слово. — Рома, успокойся, пожалуйста. Тебе нельзя нервничать... — Нельзя?! Что мне нельзя? Воду пить? Мне только ее и можно! Твою мать! Как же болят швы, что за мясник меня заживал? И никто не может нормальной холодной воды принести больному! И тут в дверях появляется Мира со стаканом покрытым испариной. Лицо еще бледное от переживаний, но она держится. Видит отца, и в ее глазах — такое облегчение и любовь, что у меня ком к горлу. Роман замолкает на полуслове. Его взгляд смягчается, гнев тает, как снег под калифорнийским солнцем. — Пап, пожалуйста, хватит орать…. — Мира подходит к кровати, ставя стакан с трубочкой на столик около головы своего отца. — Ты ведешь себя ужасно. И пугаешь Джессику, — добавляет Мира на русском…. — Я равно так себя и ощущаю! Где мое обезболивающее? — Роман выдыхает, и голос его внезапно становится хриплым и теплым. — Здравствуй, Рома. Вижу ты уже поправляешься, — обозначаю свое присутствие, проходя в глубь палаты. — Врач уже был? — И ты здесь, и этот… Вся семья в сборе! — кряхтит Роман, но кивает с неохотной смиренностью, скользя взглядом по Стивену и нашим сплетенным рукам. Видимо хочет еще сказать что-то едкое, но Мира подносит к его губам стакан с трубочкой и водой. Он смотрит на дочь, и видно, как все его бури утихают в этом взгляде. — Спасибо, что все здесь сегодня собрались! — Роман ворчит, но уже беззлобно. Убедившись что Роман будет жить и пожизненно соблюдать диету, мы со Стивеном прощаемся с моим бывшем мужем и выходим в коридор. — Я не буду отменять уголовное дело против него, — произносит Стивен, останавливаясь у аппарата с кофе. — Я и не прошу. Роман сложный человек и ему пора понять, что каждый его поступок несет последствия. И тут я вижу Алекса. Он стоит у окна, нервно переминаясь с ноги на ногу. Увидев Миру, выходящую из палаты, он делает к ней шаг. Лицо его светлеет. И вот он обнимает ее. Осторожно, но крепко, она хоть и старается держаться на расстоянии, позволяет ему приобнять себя за плечи… А потом... потом нежно, почти благоговейно, он кладет ладонь на ее округлившийся живот. На уже заметную выпуклость под ее легким платьем. — Толкается…— вижу, как двигаются губы Алекса. — Извини, не смог удержаться. Мира кивает, опуская свою руку поверх его: — Ничего, ты ведь отец… Он тебя чувствует… Вчера мы узнали, что Алекс и Мира ждут мальчика… Я замираю. Смотрю на эту картину: на руку Алекса, лежащую на животе Миры, на ее улыбку, полную тихого счастья и умиротворения, которого не было уже пару месяцев назад. Мира очень старается быть с Алексом вежливой, тянется к нему…не может заглушить свою любовь. А он не знает, как к ней подступится, чтобы не навредить еще больше. Они оба так юны, так молоды, но уже столько совершили ошибок… Но у них впереди целая жизнь, чтобы научится их исправлять… И в этот момент что-то сжимается у меня внутри. Низ живота. Пустота. Ожидание. Ощущение, которое я так старательно отгоняла все эти дни пока Стивен был в ловушке, пока болел Роман. Оно накрывает меня волной, теплой и пугающей одновременно. Я чувствую, как моя рука непроизвольно тянется к своему собственному, пока еще плоскому животу. И понимаю. Понимаю, что ношу под сердцем наше с Стивеном дитя. Нашего ребенка. И что я еще не сказала ему. Он стоит рядом, его плечо касается моего. Он смотрит туда же, на Миру и Алекса, и в его глазах я вижу, что-то мягкое. Умиление? Задумчивость? Я поворачиваюсь к нему, беру его руку в свои. Сердце колотится так громко, что кажется, он слышит. Нужно найти слова. — Стивен... — мой голос звучит тише, чем хотелось бы. Я смотрю ему в глаза, пытаясь уловить каждую тень реакции. — Ты... ты когда-нибудь... мечтал? — делаю паузу, глотаю комок в горле. — Мечтал снова стать отцом? Он медленно поворачивает голову ко мне. Его взгляд становится пристальным, изучающим. Он видит мое волнение, слышит дрожь в голосе. Видит, куда упала моя рука мгновением раньше. И в его глазах, сначала удивленных, потом задумчивых, а потом... потом в них вспыхивает медленное, всепоглощающее понимание. И надежда. Глубокая, как океан, что мы только что оба пересекли. Он сжимает мою руку. Крепко. Так крепко, что больно, но это хорошая боль. Боль реальности. Его губы трогает тень улыбки, а в глазах – целая вселенная нежности и немого вопроса. Он не отводит взгляда. Не отпускает руку. — Да, — говорит он. Тихо. Твердо. Без колебаний. Одно короткое слово, которое рушит последнюю стену между нами. — Да, Ольга. Я очень мечтал об этом.