Глава 13.2

В груди завязывается тугой узел.

Но всё это безумие, иначе не назовёшь, заканчивается так же быстро, как начинается. Мозги одним махом встают на место, как только Бессонов шепчет прямо мне в губы: «Дома поговорим». Остаётся только рациональная невозмутимость, а вот привычные безразличие и циничность в его тёмных глазах сменяются чем-то жарким и раздирающим, тем, с чем он впивается в меня взглядом.

Хотя, изначально мне даже нравится его предложение «поговорить дома» (помнится мне, я сама того же хотела), но ровно до того момента, как он проговаривает эту фразу. После которой, внезапно, становится слишком очевидно: ни хрена он меня не разговаривать зовёт!

Вот такой он, Игорь Ильич – кобель – Бессонов, пресыщенный кулуарными «беседами» с PR-менеджером КрЫстиной Вержбицкой.

Но каков актер! Хорош, правдоподобен! Такому можно аплодировать стоя.

Я не успеваю сообразить и отпрянуть, а он уже склоняется к моему уху:

– Заберу тебя. Во сколько заканчиваешь?

Ох уж эти его вопросы в ультимативной форме!

Мне стоит чудовищных усилий натянуть милую улыбку, а заговорить и вовсе получается только после того, как в горле пропадает противное ощущение кома из грубых неозвученных слов:

– Я обедаю с Генеральным, – говорю вслух, а сама думаю: «Проще договориться с самим чёртом, если того потребуют обстоятельства, чем с неуступчивым характером Бессонова».

Его прямой взгляд, тяжёлый и пробирающий залезает в голову, отзывается шумом в ушах, но сам ничего не выражает. Словно зеркало, но только не души своего владельца, а простое обычное зеркало, в котором отражаешься ты сама и не можешь разглядеть, что за ним. Поэтому, я скорее чувствую, чем вижу – неимоверным усилием подавленное из-за невысказанного негатива раздражение. Нешуточное.

Да уж. Видимо у меня врождённая способность портить своему мужу и без того его привычное ужасное настроение.

– Хорошо, – отвечает Бессонов, да так спокойно, хотя до крайности взвинчен. И просто: «хорошо»? А следом, с тихой усмешкой: – Но я рассчитываю хоть на какаю-то компенсацию за мои потрёпанные нервы.

Стою, глазами хлопаю – удивительное для меня состояние. Прихожу в себя так же быстро:

– Можешь смело вычеркнуть из перечня отступных шале в Австрийских Альпах или какой-нибудь летающий бизнес-джет.

– Не-а, материальные блага меня не интересуют, – неспешно тянет, наблюдая за моей реакцией.

– На нематериальные, у меня всё расписано, – бурчу ему. Сейчас я, слабая женщина, без постоянного прелюбодеяния, сдамся, а он… На то и рассчитывает! Гад сексуально-привлекательный, самоуверенный, бессовестный! Держите ширинку застёгнутой, господин Бессонов, здесь вам не обломится! А вслух, с широченной улыбкой саркастически предлагаю: – Поставить тебя в очередь на декабрь?

– Если тебе так хочется, то можно и на декабрь. А сегодня слегка приценимся.

Ответить бы ему… да так, чтобы нас не поместили на обложку мирового таблоида! Но любые попытки припомнить хоть что-то приличное из неприличного, неминуемо заканчиваются провалом. Может, оно и к лучшему. Просто колко фыркаю.

***

Бывает три вида дисциплинарных взысканий: замечание, выговор и увольнение; других, кажется, быть не должно. По всей видимости, Генеральный считает иначе, потому что наказывает меня салатом «Нисуаз», и уткой конфи на обед, а в добавок к этому, штрафует ультиматумом «ни слова о работе». Вот как тут устоять?! Впрочем, такая задача и не ставится.

И я разрешаю. Почти всё. Невинный флирт, лёгкие касания наших рук, ослепительные улыбки и даже маленький гастрономический оргазм в виде десерта Павловой. Мне нисколько не стыдно, что я позволяю себе быть счастливой, вот только добродетельное воспитание и обыкновенная порядочность категорически против целовать двоих мужиков в один день. А то бы!

Я почти забываю про Бессонова. Почти…

Память возвращается ровно в тот момент, как я переступаю порог дома, тогда же заканчивается и моё хорошее настроение.

Меня встречает подавляющая тишина. Либо весь обслуживающий персонал к этому моменту уже трижды уволен, либо люди кто-куда попрятались от невыносимого характера моего мужа.

Почти уверена, если сейчас я раздвину в стороны шторы в гостиной, то обнаружу за ними Константина. Кстати, за тем туда и иду.

Игорь стоит у окна ко мне спиной. Какое-то время он держит ладони в карманах брюк, но потом достаёт сигарету и подкуривает. Глубоко затягивается.

– Как прошёл обед? – спрашивает у меня, выдыхая дым; он даже не оборачивается ко мне.

Тонкий аромат табачного листа и глубокими нотками вишнёвых косточек заполняет дыхательные пути и рассеивается по лёгким. Горло першит.

– Не знала, что ты куришь…

Наверное, лучше было бы ответить уклончиво, только вот получается совсем нелогично, потому как понимаю – не моё это дело.

В полной тишине я слышу каждый его глубокий вдох и выдох. Внешне абсолютно спокоен. Сдержан. Он не оборачивается, но при всём его видимом хладнокровии создаётся жутковатое ощущение, что каждую секунду ему приходится ломать самого себя. Без преувеличений.

Не докуривает. Тушит сигарету, вот теперь с преувеличенной медлительностью, и только потом окидывает меня цепким взглядом с головы до ног. Словно ищет ответы.

– Ну так как? – всё с той же безоговорочной мужской уверенностью в каждом движении он вопросительно выгибает тёмную бровь.

В ответ я лишь пожимаю плечами, оставляя за Бессоновым право додумывать, как ему хочется. А зря. В этот момент Игорь смотрит мне в глаза и приближается со словами:

– Не хочешь разговоров об обеде? Принято. О работе не хочу я. – Судорожно вытолкнув ноздрями воздух, он зарывается пятернёй с моих волосах. Его рука задевает моё ухо и обводит его плавный изгиб. Перехватив за шею, он слегка дёргает меня к себе горячими пальцами. – В таком случае, предлагаю сразу к делу.

Зрительный контакт разъедающий. Глаза в глаза.

Предугадываю его движение на уровне инстинктов, и, как только он подаётся навстречу, я шарахаюсь назад; впрочем, это смешное расстояние между нами не спасает. Спиной упираюсь в стену. Дыхание перехватывает.

В этот момент с его губ слетают негромкие и утяжеленные хрипотцой слова. Я их не слышу из-за громкого стука собственного сердца.

Наваливаясь всем телом, он в буквальном смысле распластывает меня по прохладной стене, вжимаясь своим стояком.

Он ни о чём не спрашивает. И целует. Опять.

Его губы присваивают мои. Требовательно. Ненасытно. А мои? Мои несмело слизывают сорванное сердцебиение Бессонова, вибрирующее где-то в горле. Да, эту чувственную мелочь я тоже разрешаю себе, но только сегодня, в первый и последний раз.

Прикусывает, посасывает, заглаживает языком. Головокружительно.

Ощущения резко по нарастающей… и вот уже их амплитудой сшибает так, что мои колени трясутся.

Слишком жарко. Всё на пределе. Ощущения, чувства. Просто ВСЁ.

А потом происходит это… Я вспоминаю.

Не вовремя, но в мельчайших деталях. Как застала его с КрЫстиной в кабинете, точнее, как увидела его обнажённые, мелькающие ягодицы между её широко распахнутых ног.

Интересно, в тот момент он точно так же целовал её? Нет, мне это совершенно не интересно!

Кажется, сердце сейчас разорвётся от распирающей тяжести неуправляемых эмоций. На мгновение я перестаю видеть, слышать и даже дышать.

– Поля… – чуть слышно выстанывает он мне в рот, ловя малейшие изменения моего настроения. Выругивается. Отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Я вся сжимаюсь, тугой пружиной. Напрягаюсь… И только для того, чтобы изо всех сил ударить его коленом в пах со словами: «На будущее». Не удивительно, что он сразу отпускает меня вместе с громким, мучительным рёвом: – ПО…-… ЛЯ!!! Какого… хуя?!

Часто дыша, он склоняет голову и ладонями опирается о стену. Болезненно хрипит.

Каюсь. Физическое замечание получается излишне грубым, с другой стороны предельно доходчивым.