Глава 25. Руслан

Я никогда не забуду, как она кричала. Как выгибалась в салоне скорой помощи, вцепившись в мою руку так, будто только я один мог удержать её в этом мире.

Потом больница. Длинные белые коридоры. Врачи, бегущие по ним. Трубки, кислород, кровь на простынях. Я не знал, чья. Её? Детей?

Меня почти вытолкнули из палаты. Сказали: «Ждите». Я сел на холодный пол прямо там, у стены.

Думал о том, как почти потерял все, что было мне так дорого. Как напугал её, оттолкнул, сломал.

Как мой страх, моя злость, стены, в которых я запер ее — заставили Лизу уйти, уехать, скрываться, рожать моих детей в одиночестве.

Да, моих.

Плевать, что она сказала. Я знал, что они мои.

Впервые в жизни мне было так страшно. Я боялся, что потеряю её. Их. Что у меня был шанс на счастье, но я сам, своими руками, все разрушил. Меня обдавало холодом, потом бросало в жар. Я пытался дышать ровно, но не мог — грудная клетка сжималась, будто что-то невидимое давило изнутри.

Прошло больше суток прежде, чем мне разрешили пройти к ней в палату. Все это время я просидел у ее дверей.

Лиза лежала на кровати — бледная, волосы растрёпаны, губы сухие и чуть потрескались. Такой я её ещё не видел. Хрупкая, уставшая женщина, прошедшая через то, что трудно даже представить.

Я осторожно присел рядом.

— Лиза…

В ответ только слабое дыхание.

— Прости, — выдохнул я. — За всё.

И наклонился ближе.

— Я хочу быть рядом, если ты позволишь… Дай мне шанс.

— Ты опоздал, — вдруг в забытье тихо прошептала она.

— Знаю, но… Если ещё не слишком поздно… Я здесь.

Она не сказала «да». Не сказала «нет». Просто едва заметно сжала в ответ мою руку.

Я понял — это не прощение. Это надежда.

И иногда этого достаточно, чтобы начать всё сначала.

Прошло еще несколько часов. Я не мог позволить себе даже отойти. Знал — я должен быть рядом, когда Лиза очнется.

Вдруг её веки дрогнули. Она застонала, и я понял — она возвращается.

— Лиза, ты слышишь меня?

В её глазах было что-то блуждающее, как у человека, проснувшегося в чужом месте. Потом взгляд прояснился. Она пыталась что-то сказать, но губы не слушались. Моргнула, попыталась приподняться.

И очнулась. Резко. Как от кошмара.

— Живот… — она рукой нащупала плоскость. — Где мой живот?! Где они?! Где мои дети?!

Голос сорвался на крик. Она смотрела на меня с ужасом — настоящим, животным. Я поймал её руки — трясущиеся, как листья на ветру.

— Всё хорошо. Тише… Всё хорошо.

— Где они?! — голос надрывался. — Что с ними?!

— Все будет хорошо. Все будет…

Лиза смотрела на меня, но в её глазах была только паника. Она не вынесла бы сейчас моей лжи.

— Руслан… ?

Я сглотнул. Боль в груди рвала изнутри.

— С ним всё хорошо, — сказал я и сжал её руки. — С ними всё будет нормально.

Её глаза метались, она искала подтверждение, как будто боялась, что я вру. Потом её губы дрогнули, и она снова прошептала:

— С ним? А второй?.. Руслан… второй?..

Я не смог ответить сразу. Сел рядом, подался вперёд.

— Оба живы. Ты слышишь? С ними всё хорошо. Один немного слабее, но врачи сказали — справится. Ты сделала всё, что могла.

На ее пылающей щеке выступила слезинка. За ней последовала другая, потом третья. Она не плакала — просто лежала, и слёзы сами катились по вискам и в подушку.

А я просто был рядом.

Глядя на неё, такую уязвимую, я чувствовал не только бесконечную вину. Я чувствовал уважение. Потому что Лиза, которую я когда-то считал мягкой, слабой, нежной, оказалась сильнее нас всех.

Она долго молчала. В какой-то момент я подумал, что она заснёт. Но потом она тихо сказала:

— Они — всё, что у меня есть.

Я протянул руку и аккуратно коснулся её пальцев. Она не отдёрнула. Просто сжала мою в ответ.

И в этой тишине, среди аппаратуры и приглушённого света, я впервые понял, что без неё — всё остальное больше не имеет смысла.

Когда Лиза все-таки уснула, я осторожно вытащил свою руку из её ладони, поднялся и вышел в коридор. В груди всё горело.

Она могла умереть.

Наши дети могли не выжить.

Потому что одна безумная женщина решила, что у неё есть право на месть.

Я дал ей слишком много шансов.

Я обещал Лизе, что мы уладим все мирно. И мы действительно уладили — но, как оказалось, так думал только я. А в это же самое время змея затаилась, выжидая удобного случая, чтобы напасть. И я сам предоставил ей этот случай, когда украсил все рекламные щиты и экраны нашего города объявлениями о выставке. Какой же я дурак… Если бы не привлек столько внимания, этого могло бы не случиться...

Хотя… Она все равно бы достала нас. Рано или поздно. Она бы не остановилась.

Я жалел её. Слишком долго.

Потому что она — мать Саши.

Потому что когда-то я был с ней.

Потому что я не верил, что она может зайти по-настоящему далеко.

Но теперь — всё кончено.

Она будет признана опасной для общества и сядет. Или, что еще лучше, её упекут в психушку. Навсегда. Я сам прослежу, чтобы ни один суд, ни один эксперт не принял решение, противоречащее реальности: она опасна. Для Лизы. Для детей. Для Саши в том числе, хотя она пока что этого еще не понимает.

Есть люди, с которыми невозможно договориться.

С ней всё кончено. Она перешла ту грань, за которой нет ни диалога, ни уговоров, ни снисхождения.

Я посмотрю, как она будет подписывать признание.

Я посмотрю, как она исчезнет из нашей жизни.

И мне не будет её жаль.