Глава 4

— Ну? — выпалила свекровь вместо приветствия. — Что там?

Я закрыла глаза. Внутри всё сжалось.

— Ничего нового, — сказала я, стараясь звучать ровно.

На другом конце провода повисла долгая пауза, будто свекровь давала мне время, чтобы я начала оправдываться. Но я молчала.

— Снова пролет? — тогда заговорила она, и её голосе был пропитан разочарованием, которое она даже не пыталась скрыть. — Как же так? Лиза, ты уже давно не девочка. Да и мы не молодеем… Хочется понянчить внуков. Мы все надеемся. И верим. А тут снова и снова пролет…

Слова били по нервам как плеть. Как кнут по открытой ране.

— Я делала всё, что могла, — холодно ответила я.

— Ну значит этого недостаточно, — отрезала свекровь. — Делай то, что не можешь. Ты должна стараться больше. Мы нашли тебе лучших врачей. Что сказала Дарья? Она великолепный специалист.

Я вцепилась в край стола так сильно, что побелели пальцы.

Да, Дарья настолько великолепный специалист, что сделала ребенка моему мужу даже без моего участия. И свекровь даже не представляет себе насколько близка ее мечта понянчить внуков.

— Нужно пройти всё, что потребуется, — продолжала свекровь, не давая мне ни секунды на передышку. — Нужно лечиться. Нужно бороться. Это твой долг перед семьёй.

Слово "долг" ударило особенно больно.

Она говорила это уже не в первый раз, но впервые что-то внутри меня оборвалось.

Я устала слушать обвинения в собственной неполноценности. Я не хочу измерять свою ценность только через способность зачать ребёнка.

— Хватит с меня, — голос мой был низким и удивительно твёрдым. — Я больше не буду пробовать.

На том конце наступила звенящая тишина.

— Что ты сказала? — холодно переспросила свекровь.

— Я всё. Я закончилась.

— Ты подводишь Вадима. Ты подводишь всю семью, — прошипела она.

«Это Вадим подвел меня» — подумала я, но вслух ничего не сказала.

— Ты не можешь… Ты обязана… Мы приняли тебя в нашу семью… — свекровь продолжала давить.

Каждое слово вонзалось, как заноза под кожу. Руки сами сжались в кулаки. Грудь заполнила тяжёлая, горячая ярость.

— Знаете что? — но голос мой был странно спокойным. — Пошла ты! И вся ваша семейка!

И с грохотом бросила трубку.

Я долго сидела так, дыша тяжело, словно после долгого бега. Что я только что сделала? Где та Лиза, которая молчала, кивала, старалась угодить?

Нужно было действовать, пока это странное чувство свободы не угасло. Оно придавало решимости, которой мне так не хватало всю жизнь.

Я подошла к шкафу и открыла дверцу.

На меня смотрела безликая армия вещей: платья в пастельных тонах, кашемировые свитера, безупречно выглаженные блузки. Полки ломились от дорогих сумок и туфель. Они стояли в ровных рядах, как солдаты на параде, как памятники той жизни, которую я пыталась построить, цепляясь за чужие ожидания.

Я смотрела на всё это и понимала: мне ничего из этого не нужно.

Я носила их, чтобы быть правильной. Чтобы быть той Лизой, которую хотел видеть рядом Вадим и его мамочка. Удобной, идеально, безупречной, которой могли гордиться его родители и которую можно было демонстрировать коллегам и друзьям.

Но это не была я.

В самом дальнем углу шкафа валялся мольберт. Пыльный, заброшенный. Сложенный так, будто от него хотели избавиться, но в последний момент не решились выбросить. Обломок моей прошлой жизни, где еще было что-то настоящее.

Перед глазами вспыхнули образы: я, юная, с красками на пальцах, с взлохмаченными волосами, с горящими глазами. Как ночами, пока весь дом спал, я рисовала — упрямо, с надеждой, мечтая, что однажды мои картины будут висеть в галереях. Что кто-то вглядится в мои мазки и увидит там меня — настоящую.

Когда я, волнуясь, показала Вадиму свои работы, он рассмеялся:

— Лиза, это мило, конечно, но тебе стоит заняться чем-то серьёзным.

А его мать добавила ещё жёстче:

— Мазня. Несолидно. Не достойно нашего имени. Не стоит тратить на это время.

И я — глупая, любящая, жаждущая одобрения — сложила кисти, свернула холсты и сказала себе, что они правы. Что я выберу "нормальную" жизнь. Что я стану хорошей женой. Идеальной.

Как я могла так легко предать себя?

Я чувствовала, как внутри медленно, неотвратимо поднимается злое, горячее осознание: хватит. Всё, что здесь было, все эти вещи, все эти атрибуты "идеальной жизни" — не стоят ничего.

И в тот самый момент, словно в знак, снаружи раздался глухой звук подъехавшей машины. Фары вспыхнули в оконном стекле.

Я вздрогнула.

Вадим сказал, что останется в городе. Почему он вдруг решил оставить свою любовницу в такой значимый день?

Разгадка была очевидной: из-за моего разговора со свекровью. Образцовый маменькин сынок просто не мог простить, что кто-то осмелился ей перечить.

Я услышала, как захлопнулась дверца машины, его шаги по гравию. Сердце гулко забилось. Наверняка Вадим целый день думал, как избавиться от меня, но я сделаю все сама. Облегчу ему совесть.

Он вошёл, раздражённый, с мрачным лицом.

— Ты сказала моей маме идти на хрен? — вместо приветствия выпалил он.

— Да, — ответила без эмоций.

Его глаза расширились. Он был ошеломлён — будто не узнавал меня.

— Ты с ума сошла? — голос его дрогнул. —Ты за десять лет ни разу с ней даже голос не повысила!

Десять лет молчания, притворства и сглаживания углов.

— Что ты делаешь? — наконец, он заметил почти что собранный чемодан.

— Ухожу от тебя.

Его лицо исказилось.

— Ты чокнулась? — закричал он. — Куда ты пойдешь? Ты совсем свихнулась?

Я молчала.

Он сделал шаг ближе, в его голосе зазвенела угроза:

— Что ты тут собрала? — он схватил чемодан и одним движением перевернул его, вываливая содержимое на пол. — Сумки? Шубы? Украшения? Ты ничего с собой не заберешь! Я не позволю!

Он застыл, удивленно разглядывая мои старые, еще институтские вещи, которые я упаковала.

— Тебе ничего не достанется! — осознав, что я не планировала забирать с собой ничего ценного, Вадим перешел в новое наступление. — Даже не думай, что сможешь отсудить у меня хоть копейку! Ты не работала! Ты вообще ничего не делала всё это время!

Слова били сильнее, чем ладонь по щеке.

Ничего не делала. Стерла себя до прозрачности, чтобы его жизнь была идеальной. Отказалась от своей мечты, чтобы посвятить все время семье. Прошла через унижения, слёзы, боль, пытаясь подарить ему ребёнка.

Пусть так.

В его глазах я ничто. В своих — я останусь человеком.

Я подняла с пола мольберт и направилась к двери, оставив развороченный чемодан и все свои вещи.

— Стой! — Вадим перегородил мне дорогу. — Кольцо!

И требовательно протянул ко мне раскрытую ладонь.

Я застыла в дверях. Не ожидала, что он докатится до такой подлости.

— Оно принадлежало моей матери, — крикнул муж. — И должно остаться в семье! Ты не переступишь порога этого дома, пока его не отдашь.

Несколько секунд я позволила себе его разглядывать. Крупный брильянт, белое золото. Мы были неразлучны десять долгих лет…

Пусть теперь передаст матери своего ребенка символ нашей умершей любви.

Я с трудом стянула его с пальца и бросила на наше супружеское ложе. И сразу, не глядя на Вадима, вышла из комнаты. Из его теперь уже точно идеальной жизни.