Глава 13

Беспокойная зимняя ночь наполняется мягким, почти домашним светом, как только мы переступаем порог частной клиники. Здесь нет резкого запаха казённой хлорки и угрюмых лиц в очереди. Администратор в безупречном тёмно-синем костюме поднимается навстречу, улыбается устало, но искренне, окутывает нас вниманием и за две минуты оформляет всё. Никаких очередей, никаких бумаг в руках.

— Палата готова, Анна Сергеевна, — сообщает тихо после того, как Игоря и его сына забирают на осмотр. — Мы уже подготовили всё для малыша. Сейчас его искупают, покормят и привезут к вам. Вы выглядите очень уставшей… может, вам тоже что-нибудь?

Я качаю головой, чувствуя, как в горле пересыхает, а пальцы слегка дрожат от холода, который всё ещё держится в костях после улицы.

— Спасибо, не нужно. Только чтобы Игорю было комфортно.

Она кивает и провожает меня к лифту. Двери открываются беззвучно, и мы поднимаемся на третий этаж.

Палата отдельная, просторная, словно номер в хорошем отеле. Куда лучше той дыры, в которой меня ждет светлое будущее.

Большую кровать от домашней отличает только наличие небольшого монитора на прикроватной тумбочке. Он мигает спокойными зелёными цифрами почти бесшумно.

За панорамным окном — заснеженный сад, подсвеченный мягкими фонарями, и снег падает крупными, ленивыми хлопьями. Для малыша специально прикатили удобную кроватку с тёплым одеяльцем и выделили отдельную нянечку.

Медсестра помогает Игорю устроиться. Она поправляет подушку, проверяет пульс, берёт необходимые анализы. Всё быстро, без лишних слов. Потом по рекомендации врача устанавливает капельницу. Я вижу, как прозрачная жидкость медленно капает в вену Игоря, и в моей собственной руке возникает лёгкое покалывание, будто это я лежу под иглой.

— На сколько персон накрывать ужин? — спрашивает администратор вежливо, протягивая мне меню. На выбор есть все что угодно, только согласуй с врачом свою диету.

Я качаю головой, чувствуя, как в животе пусто, но есть совсем не хочется.

— Спасибо, не нужно. Я не голодна.

Она разочарованно кивает, но улыбается уголком губ.

— Если что-то понадобится — звоните в любой момент, так же есть тревожная кнопка. Я буду рядом всю ночь. Если хотите, ребеночка можно отвести в детское отделение. Там за ним присмотрят, а вы отдохнете.

— Думаю, пока не стоит, но, если что, есть тревожная кнопка, — иронично улыбаясь, показываю красный кружок на подлокотнике.

Девушка улыбается, кивает и выходит из палаты, оставляя нас одних. В комнате становится очень тихо.

Игорь поворачивает голову на подушке. Глаза полуприкрыты, веки дрожат. Он смотрит сквозь меня, потом взгляд цепляется, становится чуть яснее.

— Ты и правда здесь… — кажется, наконец лекарства рассеивают горячечный туман в его голове. — Не уходи… пожалуйста, Аня…

— Лежи спокойно, — он протягивает мне руку, но я укладываю её обратно на простыню — осторожно, чтобы не потревожить капельницу. — Доктор сказал, кризис миновал, но нужно переждать ночь. Не трать силы на разговоры. Тебе сейчас важно отдыхать.

Он сглатывает, кадык дёргается. На лбу выступает новая капля пота. Я беру мягкую салфетку из пачки на тумбочке, вытираю его лоб. Его кожа под пальцами горячая, но уже не такая сухая, как час назад. Он вздыхает облегчённо и вдруг начинает говорить. Слова вырываются сбивчиво, тихо, почти шёпотом, словно он долго держал их в себе.

— Знаешь… после сорока пяти я каждое утро просыпался и думал: вот оно. Старею. Скоро никто не посмотрит. Никто не скажет: «Игорь Юрьевич, вы всё ещё в форме». Я боялся… боялся стать ненужным. Пустым местом. Ты всегда была… моей крепостью, Аня. А я… я думал, что если появится кто-то молодой, свежий… то я снова почувствую себя живым. Не стариком с больным сердцем и сединой на висках. Глупо, да? Так глупо… Скажи, ты меня понимаешь хоть немного?

Его пальцы вдруг сжимают мою руку сильнее. Я чувствую, как внутри меня что-то тихо трескается — медленно, без резкой боли, как тонкий лёд на реке в марте, когда под ним уже течёт вода.

Это не любовь. Любовь давно превратилась в пепел, оставив после себя только лёгкий дымок воспоминаний.

Это жалость. Глубокая, человеческая жалость к мужчине, который лежит передо мной. Не к «мужу», не к предателю, а просто к Игорю. К человеку, который когда-то был мальчишкой, боявшимся темноты, и который теперь боится старости.

Жаль, что это так больно ударило именно по мне. В горле встаёт ком, нос щиплет, но я запрещаю себе плакать.

— Тише, Игорь, — шепчу я. — Не трать силы. Спи. Всё уже позади.

Но он не умолкает. Глаза его блестят в мягком свете ночника, голос становится ещё тише, почти детский:

— Я думал… что снова стану нужным. Не тем, кого можно списать. А теперь… теперь я лежу здесь, и ты… ты всё равно пришла. Даже после всего. Аня… прости меня. Я был слепым. Я боялся стать никем. А ты… ты всегда была моим миром. Скажи…

Чувствую, как в животе разливается странное тепло — не нежность, а что-то глубже, тяжелее. Жалость к человеку, который всю жизнь бежал от собственной уязвимости. Монитор рядом тихо пикает. Его пульс выравнивается. Я вытираю ему лоб ещё раз, пальцы слегка дрожат.

— Мне жаль, Игорь, — отвечаю я честно. — Я жалею человека, которым ты мог быть. Но это уже не моя боль. Спи. Завтра будет новый день.

— Останься… — он закрывает глаза, но губы ещё шевелятся. — Хотя бы до утра… Я…

— Останусь, — отвечаю спокойно. — А потом… потом мы поговорим. А теперь отдыхай. Я рядом.

Игорь мирно засыпает. Его дыхание становится ровнее, рука расслабляется в моей ладони.

Ноги затекли, в спине стреляет тупая боль, но я встаю и расправляю плечи. Кожаное кресло тихо скрипит, когда я отхожу. За окном — небольшой балкон с железными перилами, покрытыми инеем. Снег всё ещё идёт, но уже лениво, крупными хлопьями, которые ложатся на перила тонким белым покрывалом. Я выхожу на балкон, закрываю за собой дверь. Холод сразу обжигает щёки, ветер забирается под одежду и покалывает кожу своими морозными иголками.

Набираю номер Олега. Пальцы слегка дрожат от холода и от того, что я сейчас скажу. Гудки идут долго, но он все же отвечает.

— Аня? Ты как? Всё в порядке?

— Я приеду утром, Олег, — наверное, нужно как-то объясниться, рассказать, но зачем врать самой себе? Говорю правду — Мне нужно… попрощаться.

— Жду тебя в любое время. Приезжай. Но ты же знаешь, если нужно поговорить — я готов слушать всю ночь.

— Знаю. Спасибо тебе за это. Но хотя бы до спасательного круга я должна доплыть сама.

Сбрасываю звонок и стою ещё минуту, глядя, как снег укрывает сад и балкон пушистым одеялом.

В груди — холодная, чистая ясность. Не боль. Не обида. Просто понимание: я сделала всё, что могла.

Даже больше, чем было необходимо.

Теперь можно идти дальше?