Глава 12

Подъезжая на такси, прошу водителя меня дождаться, щедро оплачивая ожидание. Но переступить порог дома долго не решаюсь. Меня толкает к двери очередной порыв ветра, колючими иголками мороза пробирающийся под шубу.

В доме тишина. Собираюсь быстренько пробежать к сейфу, но меня останавливает детский плач. Неужели Игорь дома?

Но плач все усиливается, а его никто не спешит утешать.

Я не хочу идти к нему.

Я хочу развернуться и бежать.

Но ноги несут меня вперёд, словно кто-то внутри меня, та самая волчица, которую я столько лет затыкала, вдруг проснулась и толкает меня в спину.

Маленький, красный, вспотевший комочек. Кулачки сжаты, ротик приоткрыт, и из него вырывается это слабое, хриплое кряхтение.Комбинезон с нелепыми ушками задрался, открывая животик, покрытый мелкой сыпью.

Колени подгибаются. Сумка съезжает с плеча, и она падает на пол с глухим стуком.

Руки сами тянутся к нему. Пальцы сами касаются лба. Он горячий, как чайник, только что снятый с плиты. Кожа под ладонью сухая и шершавая. Ребёнок вздрагивает от моего прикосновения, но не плачет громче, только всхлипывает тише, будто…

— Господи, малыш… — голос срывается на хрип. — Что же он с тобой сделал…

Беру его на руки. Тельце тяжёлое, вялое, но горячее, как печка. Он прижимается ко мне, и я чувствую, как его сердечко стучит быстро-быстро, словно испуганный воробей.

В горле встаёт ком, глаза щиплет. Качаю его автоматически. В животе бурлит смесь жалости и ярости.

Вокруг хаос: пустые бутылочки с остатками смеси на дне, грязные салфетки, комок памперсов в пакете. На столике открытая пачка, половина рассыпана.

— Как ты мог оставить его так? — говорю вслух, скорее у самой себе. — Ты же взрослый мужчина, Игорь. Оказывается империя важнее…

Я кладу малыша обратно на диван, раздеваю, обтираю. Продолжаю говорить, будто он может услышать.

— Ты хотел еще сына, да? Получил. А теперь что? Бросил его здесь, как чемодан в аэропорту? Ты же всегда говорил, что семья — это святое. Традиции, ценности… Где они теперь, твои ценности, когда ребёнок один, а ты…

Голос срывается. Крохотные пальчики цепляются за мой палец. В груди разливается тепло, против воли, и одновременно — острая, режущая жалость. Глаза у него тёмные, серьёзные. И ямочка на подбородке, которая когда-то заставляла меня улыбаться Игорю.

Теперь она вызывает только горечь.

Качаю его, прижимая к груди. В горле першит, в глазах стоят слёзы, но я не даю им упасть. Не дождется.

И тут я слышу тихий, протяжный стон из глубины дома.

Не детский. Взрослый. Хриплый, болезненный, как будто человек пытается вдохнуть, но воздух не идёт. Мои руки замирают.

Сердце делает резкий скачок, и в висках начинает пульсировать кровь. Стон повторяется — длиннее, с надрывом. Ноги сами несут меня по коридору.

Толкаю дверь гостевой спальни. В комнате шторы задернуты, только ночник горит тускло-оранжевым. На кровати лежит он.

Но это не тот Игорь, которого я знала.

Это старик. Небритый, щетина седая, клочковатая, лицо осунувшееся, щёки впали, кожа сероватая, в каплях пота. Глаза полуприкрыты, губы потрескавшиеся, дышит тяжело, с присвистом. Рубашка расстёгнута, грудь поднимается неровно, рука лежит на сердце, пальцы дрожат. На тумбочке градусник с цифрой тридцать девять и девять.

Стон вырывается снова. Он поворачивает голову, и я вижу, как глаза его мутные, не фокусируются.

— Аня… — шепчет он хрипло, и голос ломается. — Снова ты…

Мои ноги подкашиваются. В груди вспыхивает целая буря. Ярость, жалость, старая нежность, которая не хочет умирать. А еще новая, холодная решимость. Руки холодеют, пальцы немеют. Я подхожу ближе.

— Ты не уехал… — говорю тихо, но в голосе звенит металл. — Ты сказал, что у тебя встреча. А сам лежишь здесь… с температурой… и ребёнок один. Как ты мог, Игорь? Как ты мог оставить его так? Почему ты никого не вызвал? Вокруг тебя же всегда толпы людей. Где они?..

Он пытается сесть, но падает обратно, лицо искажается от боли. Грудь вздымается чаще. Я вижу, как он морщится, прижимает руку к груди. Это не просто грипп, что-то с сердцем? Мои пальцы сами гладят его лоб, вытирают пот. Тело помнит — двадцать лет привычки. Но внутри меня уже не та женщина.

Встаю, иду в ванную, набираю холодной воды, мочу полотенце. Возвращаюсь, кладу ему на лоб. Он стонет облегчённо, но глаза всё ещё в бреду.

— Прости… Солнце… я думал… — бормочет, и слова путаются, как нитки в клубке.

Малыш на моих руках начинает хныкать громче. Кормлю, снова обтираю и замечаю, как температура постепенно уходит. Пока качаю, ругаю Игоря вполголоса, чтобы не пугать малыша.

— Ты всегда был таким… сильным, важным. А теперь смотри на себя. Лежишь, как старик, а я здесь, в своём же доме, спасаю то, что ты натворил. Не надейся, что я останусь. Нет. Заберу своё и уйду. Потому что я больше не твоя опора. Я и сама-то пока не очень твердо на ногах стою.

Ребёнок затихает на руках, маленькое тельце расслабляется. Я кладу его в люльку, которую нахожу в углу, прикрываю тонкой пеленкой.

Пока жду, сижу между ними — между мужчиной, которого любила, и ребёнком, которого не выбирала. В груди тесно от всего сразу: от жалости, которая жжёт, как огонь, от гнева, который остывает медленно, от странного, светлого чувства — я выйду отсюда не сломленной.

Тишина давит на уши, как вата. Такси, которое я оставила ждать у ворот, всё ещё урчит за окном. Низкий, ровный гул мотора пробивается сквозь вой ветра. Скорая будет слишком долго.

Знаю это точно: в такую метель они ползут по заносам не меньше сорока минут. Я могла бы просто набрать сто три, сказать адрес, положить трубку и уйти. Дверь в двух шагах. Никто не удержит. Я уже сделала больше, чем должна: накормила, переодела, вытерла жар с его лба.

Я не обязана оставаться.

Я свободна.

Но в груди тяжёлая, тянущая пустота, словно кто-то медленно вытаскивает из меня старый, давно запутанный клубок ниток. Сердце сжимается не от любви — от усталой, почти философской жалости. Двадцать лет я была той, кто не бросает. Кто держит. Кто остаётся, даже когда всё внутри кричит «беги».

Закрываю глаза. Холодный сквозняк из приоткрытого окна касается шеи, и по спине пробегает мелкая дрожь. Руки слегка трясутся. «Уйди, Аня. Ты уже не его жена. Не его спасительница. Не его функция». Но ноги стоят на месте, будто вросли в паркет.

Смотрю на Игоря — серого, осунувшегося, с рукой, прижатой к сердцу. Смотрю на малыша — розового, доверчиво сопящего в люльке. И принимаю решение. Не из слабости. Из силы. Из того самого тихого внутреннего голоса, который говорит: «Закончи это сама. Не убегай. Закрой дверь, как полагается».

— Я не вызову скорую, — голос твёрдый. Внутри — пустота. — Я сама тебя довезу. Такси уже здесь.

Игорь приоткрывает глаза. Взгляд мутный, но в нём мелькает что-то живое.

— Аня… ты же… — шепчет хрипло, и каждое слово даётся ему с трудом, как будто воздух в горле стал густым сиропом.

— Молчи, — отвечаю твёрдо. — Не трать силы. Я не ухожу. Я довезу тебя. И всё.

Помогаю ему встать. Он тяжёлый, словно тело вдруг забыло, как держать себя. Ноги его подгибаются, колени стукаются, и он цепляется за мою руку — пальцы влажные, горячие, дрожащие. Я чувствую, как его пульс бьётся под моей ладонью — частый, неровный, испуганный.

Мы медленно идём по коридору. Каждый его шаг отдаётся в моём плече тупой, ноющей болью. Люльку я несу в другой руке — она качается, и малыш тихо всхлипывает во сне, но не просыпается. В холле я ставлю Игоря к стене, чтобы он мог опереться.

Я не выйду отсюда сломленной.

Я выйду собой.

Толкаю тяжёлую дубовую дверь кабинета, и она поддаётся со знакомым, чуть скрипучим вздохом, который раньше всегда говорил мне: «Добро пожаловать домой». Теперь этот звук царапает внутри, словно кто-то проводит ногтем по натянутой струне в груди.

Код сейфа набираю почти вслепую, пальцы дрожат, но память тела помнит каждую цифру. Щёлк. Тяжёлая дверца отходит. Папка с документами, паспорт, загран, медицинские карты, тонкая пачка моих собственных сбережений, которые я копила на «чёрный день». Этот день настал. Сгребаю всё в сумку.

— Готов? — спрашиваю я тихо.

Он кивает. Губы шевелятся, но слов не выходит — только слабый выдох.

Мы выходим на крыльцо. Снег сразу облепляет лицо мягкими, мокрыми хлопьями — холодными, но удивительно нежными, словно кто-то осторожно касается щёк ладонями. Ветер забирается под воротник шубы, и по коже пробегает озноб. Игорь спотыкается на ступеньке, и я едва удерживаю его — его горячий лоб на секунду касается моего плеча. Люлька качается в моей руке, малыш шевелит губами во сне. Снег скрипит под ногами глухо, влажно, как будто земля уже устала от этой зимы.

Водитель выскакивает, открывает заднюю дверь. Сажаю Игоря первым. Он падает на сиденье тяжело, голова запрокидывается на подголовник. Ставлю люльку рядом, аккуратно поправляю одеяльце. Малыш шевелит крошечной ручкой. Сажусь с другой стороны, чтобы быть между ними. Дверь закрывается с мягким щелчком, и внутри сразу становится теплее — пахнет старой кожей сидений, слабым ароматом соснового освежителя и чем-то металлическим от обогрева.

Беру руку Игоря в свою. Ладонь его горячая, влажная, пальцы слегка подрагивают. Я сжимаю крепко — не нежно, а просто чтобы он почувствовал: я здесь. Пока. Его пульс бьётся под моими пальцами — частый, неровный. Он поворачивает голову, смотрит на меня мутными глазами.

— Спасибо… — шепчет он едва слышно.

— Не говори ничего, — отвечаю я тихо. — Просто дыши.

За окном метель кружит белыми хлопьями, фонари размазываются в длинные жёлтые пятна, дорога исчезает под колесами. В груди — странная, почти светлая пустота. Не конец. Просто точка.

Я снова спасаю тебя, Игорь. Но это в последний раз.