Глава 3

Мир за лобовым стеклом перестает существовать.

Дворники мечутся и с надрывным скрипом. Пытаются счистить налипающий мокрый снег, чтобы я хоть как-то смогла рассмотреть дорогу. Вправо-влево. Вправо-влево. Этот звук, монотонный и ритмичный, похож на звук аппарата жизнеобеспечения, который вот-вот отключат.

Я не чувствую рук. Пальцы впились в кожаную оплетку руля так, что побелели костяшки, но я не ощущаю ни холода кожи, ни вибрации мотора. Мое тело превратилось в один натянутый, звенящий нерв.

Внедорожник, мой танк, моя крепость — сейчас кажется легкой консервной банкой, брошенной в океанский шторм. Ветер бьет в борта с такой силой, что автомобиль вздрагивает.

В свете фар кружится белая, плотная, непроглядная каша. Миллиарды снежинок летят мне в лобовое, создавая гипнотический эффект туннеля. Кажется, что я не еду вперед, а падаю в бесконечную белую бездну.

— Ненавижу… — шепчу я. Губы пересохли и плохо слушаются. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Слезы, горячие и соленые, текут по щекам, затекают в уголки рта. Я чувствую вкус моего горя. Они размывают и без того скудную видимость. Огни встречных машин расплываются в гигантские, дрожащие амебы света, которые слепят, выжигают сетчатку.

Не знаю, куда еду. Просто жму педаль газа в пол, повинуясь инстинкту раненого зверя — бежать.

Бежать от запаха хвои и мандаринов, ставшего тошнотворным. Бежать от камина, в котором сгорела моя жизнь. Бежать от маленького свертка в автолюльке.

«Котик»

Это слово пульсирует в висках, как молот по наковальне.

«Папочка»

Еще удар.

«Ты хотел сына»

Удар, от которого темнеет в глазах.

Внутри грудной клетки разрастается огромный ледяной шар. Он давит на легкие, не дает вздохнуть.

Внезапно колеса попадают в ледяную колею, скрытую под снегом. Машину резко дергает в сторону. Руль вырывается из ослабевших рук. Заднюю ось заносит.

Мир делает кульбит.

Время замедляется, становится вязким, как сироп. Я вижу, как капот моего автомобиля медленно, неестественно плавно разворачивается навстречу потоку света фар идущей сзади фуры. Я вижу ослепительно яркие огни, слышу дикий, протяжный вой клаксона — звук, от которого волосы встают дыбом.

Я судорожно кручу руль в сторону заноса, вспоминая уроки контраварийного вождения, которые Игорь подарил мне пять лет назад. Даже сейчас, за секунду до возможной смерти, он здесь. В каждой моей мысли, в каждом рефлексе.

Машина слушается неохотно. Ее крутит волчком посреди заснеженной трассы. Свет, тьма, снег, снова свет. Рев мотора, визг шин, пытающихся зацепиться за лед.

Удар.

Не такой сильный, как я ожидала. Глухой, мягкий, чавкающий звук. Подушка безопасности не выстреливает.

Меня швыряет вперед, ремень больно врезается в ключицу, выбивая воздух из легких. Голова дергается, но не ударяется.

Тишина.

Двигатель заглох. Внезапно наступившая тишина оглушает сильнее, чем вой ветра минуту назад.

Я открываю глаза. Темнота. Только приборная панель светится тревожным красным, да фары выхватывают из ночи грязный, плотный бок огромного сугроба, в который я уткнулась капотом.

Руки начинают трястись. Сначала мелкой дрожью, потом крупной, неконтролируемой. Зубы стучат так, что я боюсь прикусить язык.

— А-а-а-а-а! — крик вырывается из меня сам собой. Он грубый, животный, страшный.

Я бью ладонями по рулю. Раз, другой, третий. Мне больно, но физическая боль — это спасение. Она отвлекает от той черной дыры, что разверзлась в душе.

— За что⁈ За что⁈ Будь ты проклят! Будьте вы все прокляты!

Я колочу кулаками по приборной панели, царапаю дорогую кожу, ломаю ногти. Истерика накрывает меня с головой, как цунами. Я рыдаю взахлеб, вою, размазывая по лицу слезы и тушь.

Постепенно силы уходят. Крик переходит в сиплые всхлипывания. Я откидываюсь на подголовник, тяжело дыша. В салоне становится холодно. Двигатель молчит, печка не работает. Мороз пробирается внутрь, щиплет колени, обтянутые тонкими колготками, заползает под подол шубы.

Надо что-то делать. Надо выбираться.

Я нашариваю в сумочке телефон. Экран вспыхивает ярким пятном. Три пропущенных от Игоря. Сообщение: «Аня, вернись, ты убьешься! Давай поговорим!»

Я смотрю на его имя на экране. Раньше оно вызывало тепло. Улыбку. Теперь буквы кажутся мне ядовитыми змеями.

Палец зависает над списком контактов. Кому звонить?

Ленке? Моя лучшая подруга со школьных времен. Она нальет коньяка, обнимет, будет гладить по голове. Но потом… потом в ее глазах появится это невыносимое, липкое сочувствие.

Света? Жена партнера Игоря. Она начнет кудахтать, звонить своему мужу, тот позвонит Игорю… Нет. Еще и разнесет сплетни по всему городу к утру.

У меня никого нет.

За двадцать лет я выстроила вокруг нас с Игорем идеальный вакуум. Я отсекла все лишнее, всех, кто мог помешать нашей идиллии. Я растворилась в нем. И теперь, когда ядро этого мира сгнило, оболочка лопнула, оставив меня в пустоте.

Не могу ехать к знакомым. Я не могу видеть их лица, отвечать на вопросы: «Что случилось?», «Кто эта женщина?», «А что ты будешь делать?».

Я не знаю, что я буду делать. Я даже не знаю, кто я такая без приставки «жена Игоря Соболева».

Мне нужно место, где меня никто не знает. Нора. Берлога. Место, где можно зализать раны или просто сдохнуть от боли, не заботясь о том, как я при этом выгляжу.

Дрожащими пальцами завожу машину. Мотор чихает, но схватывает. Слава немецкому автопрому. Включаю заднюю передачу. Колеса буксуют, скрежещут, но внедорожник медленно выползает из снежного плена.

Фара с правой стороны разбита — я вижу, как один луч света угас. Ничего. Одноглазая машина для одноглазой судьбы.

Я выезжаю на трассу. Теперь я еду медленно, крадучись. Сквозь пургу я ищу глазами хоть какой-то огонек.

Километр. Два. Пять.

Справа, сквозь пелену снега, пробивается мутное, красноватое свечение. Неоновая вывеска. Дрожащая, с перегоревшими буквами: «ГОСТ…НИЦА УЮ…». И эмблема — повисшая на одной неоновой нити чашка кофе.

Это то, что нужно. Придорожная дыра для дальнобойщиков и случайных любовников. Здесь не спрашивают лишнего. Здесь всем плевать на твою драму.

Сворачиваю на нечищеную парковку. Машину трясет на ухабах. Вокруг стоят огромные фуры, спящие гиганты, запорошенные снегом. Мой дорогой внедорожник смотрится здесь как инопланетный корабль, совершивший аварийную посадку на свалке.

Глушу мотор. Беру сумочку. Выходить не хочется. Там, снаружи, враждебный, холодный мир. Здесь, внутри, еще пахнет моя «Шанель», запах успеха и благополучия. Но этот запах теперь кажется запахом мертвеца.

Я открываю дверь и проваливаюсь ногой в сугроб по щиколотку. Дорогие итальянские сапоги из тонкой кожи мгновенно промокают. Снег забивается внутрь, обжигает. Плевать.

Ветер пытается сбить меня с ног, пока я иду к крыльцу. Ступеньки покрыты льдом, кто-то посыпал их песком и солью, отчего они выглядят грязными и неопрятными. Тяжелая металлическая дверь, обитая дерматином, поддается с трудом.

Внутри пахнет пережаренными пирожками и застарелым табачным дымом. Этот запах бьет в нос, вызывая тошноту. В холле полумрак. За стойкой сидит женщина. Она смотрит маленький телевизор, где идет какой-то новогодний концерт. Люди в блестках поют о счастье.

Женщина отрывается от экрана и недовольно смотрит на меня.

— Свободные номера есть?

— Люкс занят, — равнодушно отвечает, щелкая семечку. — Остались только стандарты. Две с половиной за ночь. Паспорт давайте.

Паспорт. Меня передергивает.

— А без паспорта можно? — достаю из кошелька пятитысячную купюру. Кладу ее на стойку. — Сдачи не нужно.

Женщина смотрит на деньги. Потом на меня. Усмехается уголком рта. В этой усмешке нет осуждения, только житейский цинизм.

— Можно. Номер 204. Второй этаж, направо по коридору. Курить в номере нельзя, штраф тысяча. Расчетный час в двенадцать.

Она кидает на стойку ключ с брелоком из засаленной пробки от шампанского.

Лестница скрипит под ногами. Стены покрашены масляной краской в тоскливый зеленый цвет. Где-то наверху слышен пьяный смех, звон бутылок. Кто-то празднует. Жизнь продолжается, даже если моя закончилась.

Долго не могу попасть ключом в скважину — руки все еще трясутся. Наконец, замок поддается с лязгом.

Я вхожу и нащупываю выключатель. Под потолком вспыхивает тусклая лампочка без абажура. Свет желтый, болезненный, он не разгоняет тьму, а делает ее грязной.

Комната крошечная. Узкая кровать, застеленная пестрым, застиранным покрывалом. Тумбочка с отломанной ручкой. На полу — вытертый ковролин с подозрительными пятнами. Окно, заклеенное бумажными лентами, дребезжит от порывов ветра.

Холодно.

Это и есть моя новая реальность.

Час назад я была королевой в своем дворце. Теперь стою посреди убогого номера в придорожной гостинице, и у меня нет ничего. Ни дома. Ни мужа. Ни будущего.

Сажусь на край кровати. Пружины жалобно скрипят подо мной, словно вздыхают.

Стены здесь картонные. Слева слышен густой, раскатистый мужской храп. Справа — звуки телевизора и женский голос, визгливо отчитывающий кого-то: «Ты мне всю молодость сгубил, скотина!».

Этот голос… Он вдруг резонирует с чем-то внутри меня.

«Всю молодость сгубил…»

Двадцать лет. Я отдала ему двадцать лет. Родила двух детей. А он…

Он просто завел себе молодую, без проблем, без шрамов от операций, без груза прожитых лет. И она родила ему сына. Легко. Случайно. Между делом.

Обида, горячая и жгучая, как кислота, поднимается откуда-то из желудка. Она прожигает внутренности своим ядом.

Я сползаю с края кровати на пол, прямо на грязный ковролин. Поджимаю ноги, обхватываю колени руками, прячась в мех шубы.

И снова начинаю плакать.

Но теперь это не истерика. Это глубокий, черный плач осознания.

Я плачу о себе. О той дурочке Ане, которая верила в «и жили они долго и счастливо».

Я плачу о том мальчике в переноске, который совсем ни в чем не виноват, но стал разменной монетой в играх взрослых.

Слезы капают на дорогой мех, ворсинки слипаются. Я чувствую, как дрожит все мое тело. Холод из номера пробирается даже сквозь шубу, но внутренний холод страшнее. Он замораживает сердце.

За окном воет вьюга, швыряя снег в стекло. Ей все равно. Миру все равно.

Я одна. Совершенно, абсолютно, бесповоротно одна.

И впереди — долгая, бесконечная полярная ночь.