Глава 12

Первые дни тишина давила на нервы. Не пугала, а именно давила, как давит непривычная высота, когда поднимаешься слишком быстро. Просто нужно время, чтобы организм перестроился. Чтобы понял: это не пустота, а пространство. Разница есть, просто сразу ее не ощущаешь. Вова забрал остальные вещи во вторник, пока я была на работе, мы так договорились. Пришла вечером, прошлась по квартире. Его половина шкафа была пуста. На полке в ванной флакон с туалетной водой исчез, остался только квадратик пыли на стекле. В кабинете – книги стоят, его книг нет, он не читал художественную литературу. Все его аккуратно исчезло. Все мое осталось на месте. Я стояла посреди квартиры и думала: как мало остается от человека, когда он уходит. Семь лет – а физических следов на два чемодана. Потом подумала: и от меня в его жизни – тоже на два чемодана. Легла спать в половине девятого. Проснулась в шесть, выспавшаяся, впервые за долгое время. Тело расправилось, как расправляется что-то долго сжатое, когда его наконец отпускают. Оказывается, я давно не высыпалась. Просто не замечала. В студию стала приходить в восемь, раньше всех, даже раньше Сергея, который обычно появлялся в девять с чашкой кофе и рассеянным видом человека, у которого три дела одновременно. Первые дни он смотрел на меня с опаской, но ничего не спрашивал, просто смотрел. Потом понял, что спрашивать не нужно. Что лучшее, что он может сделать, это дать мне работу. Настоящую, живую, такую, чтобы голова была полностью занята. Он это понял и дал мне денег. Объект Краснова развивался медленно и интересно, как и все хорошие проекты, не сразу, не по прямой, а с петлями, возвратами и внезапными решениями, которые приходят в три часа ночи и к утру оказываются верными. Приходила в восемь. Раскладывала чертежи. Варила кофе. Работала. В этом была своя терапия, не потому, что работа заглушала боль. Просто когда думаешь о том, как в семь утра падает свет из восточного окна и как это влияет на выбор отделки, думаешь именно об этом. А не о кружке в раковине. Не о ресторане за стеклом. Не о стрелках, которые рисовала дрожащими чужими руками. Просто о свете. Свет – это конкретно. Свет можно посчитать, проверить, нарисовать. *** Краснов появлялся часто. Не каждый день, но достаточно часто. Звонил накануне, коротко: буду завтра в три, есть вопросы по планировке второго этажа. Или: посмотрел ваши эскизы по мансарде, нужно обсудить. Или просто: буду в час. Сергей один раз сказал между прочим: – Краснов по другим объектам появляется раз в две недели. По твоему – третий раз за неделю. – Вопросов много, – сказала. – Угу, – ответил Сергей тоном который ничего не значил. Или значил все. Не стала развивать тему. На встречах Краснов всегда был одинаков: собран, немногословен, с прищуром человека, который ищет несоответствия. Задавал конкретные вопросы, получал ответы, проверял на прочность, принимал или не принимал. Без лишних слов, без светской болтовни. Это было странно приятно. После Вовы, после семи лет общения с человеком, который умел начинать важные фразы и не заканчивать их, эта точность ощущалась как глоток холодной воды. Говорит то, что думает. Думает то, что говорит. Просто. Редко. *** В четверг засиделись допоздна. Проблема была в лестнице. Конструктивно она занимала часть гостиной, и Краснов не соглашался на стандартное решение. Я предлагала варианты один за другим, он смотрел, качал головой и объяснял, почему нет. Не потому что вредничал, а потому что действительно видел то, чего не видела я. Это раздражало. И в то же время нравилось. Сергей ушел в семь, заглянул в переговорную: – Вы тут до утра? – Нет, – ответил Краснов, не отрываясь от чертежа. – Максимум еще час. Сергей посмотрел на меня. Я пожала плечами. Он ушел. Мы проработали еще сорок минут. Потом Краснов откинулся на спинку стула и потер переносицу. – Кофе будете? – спросил. – Там в углу кофемашина. – Буду, – ответила. Он встал, сделал два кофе, молча, аккуратно, без вам как, просто поставил передо мной и сел обратно. Черный, без сахара. Откуда знал – не знаю. Может угадал. Может просто сам пьет так же. Помолчали. За окном совсем стемнело, ноябрь падал на город плотно, фонари отражались в мокром асфальте. – Давно в профессии? – спросил. Не светски – просто спросил. Как спрашивают когда интересно. – С перерывом, – сказала. – Восемь лет назад последний проект. До этого – лет пять активно. – Почему перерыв? Подумала секунду. – Жизнь сложилась иначе, – сказала. Коротко. Достаточно. Он кивнул, принял, не полез дальше. Не стал делать сочувствующее лицо, не сказал жаль слышать, не потянулся с расспросами. Просто кивнул. Сделал глоток кофе. – Жаль, – сказал негромко. – У вас хорошее мышление. Такое не появляется быстро. Посмотрела на него. Он смотрел в чертеж – не на меня, в чертеж. Сказал и все, дальше не развивал. Просто констатация факта. Просто – жаль что восемь лет. Что-то внутри отозвалось на это тихо и тепло. Не от комплимента, не потому, что похвалил. А потому, что сказал это так, как говорят правду. Без прикрас, без цели, просто, вот что я думаю, вот что сказал. – Я вернулась. – Вижу.. И снова уткнулся в чертеж. Еще через двадцать минут нашли решение по лестнице. Решение пришло неожиданно, как всегда бывает после долгого сопротивления задаче, когда перестаешь давить и просто смотришь. Краснов увидел первым и показал пальцем на чертеж. Я посмотрела и сразу поняла. Да. Вот оно. – Вот. – Да, – согласилась я. Помолчали, тем молчанием, которое бывает, когда задача решена и оба это понимают, и можно просто посидеть еще секунду. – Хорошо, – встал. Начал убирать чертежи. Я убирала свои бумаги в папку. Думала о лестнице, о том как она теперь ляжет в пространство, о том как изменится движение в гостиной, стало лучше, определенно лучше, он был прав что не соглашался. – Александра, – уже одетый, сказал Краснов, стоя у двери. Подняла голову. – У меня остались вопросы по мансарде. На следующей неделе? – Конечно. Кивнул. Взял папку. – Спокойной ночи. – Спокойной ночи. Дверь закрылась. Вышла из студии в половине девятого. Ноябрь встретил как всегда: без извинений, без обещаний. Холодно, темно, мокрый асфальт, запах первого снега, который еще не выпал, но уже чувствуется. Пошла к метро. Думала о лестнице. О том, как она теперь освобождает угол, который можно использовать по-другому. О мансарде, там были интересные возможности, нужно было продумать освещение, то, как оно падает зимой, когда солнце низко. Думала о доме в сосновом бору. О том, каково это – просыпаться в таком доме. Открыть глаза и сразу увидеть за стеклом деревья, небо и тишину. Настоящую тишину, не пустоту, не отсутствие человека рядом. Именно тишину. Краснов сказал: разница понятна? Понятно. Очень понятно. Спустилась в метро. Зашла в вагон. Поезд тронулся. И тут я заметила, что улыбаюсь. Просто так. Сама по себе. Не потому, что заставляю себя, не потому, что нужно держать лицо. Просто иду домой после долгого рабочего дня, улыбаюсь и думаю о лестнице и мансардном свете. Когда это случилось, я и не заметила. Сидела в вагоне и смотрела на свое отражение в темном стекле. Женщина с прямой спиной, усталым лицом и улыбкой, которая появилась сама собой, без разрешения. Подумала: он сказал жаль таким голосом, будто ему действительно жаль. Не из вежливости, а потому что ему действительно жаль. Потом ни о чем конкретном не думала, просто смотрела в стекло, в темноту тоннеля за своим отражением. Потом подумала о следующей неделе. О мансарде. О вопросах, которые у него есть. Поймала себя на том, что думаю об этом с легким нетерпением, но не о мансарде. Точнее, и о мансарде тоже. Но не только о ней. Это было новое ощущение. Осторожное. Тихое. Как первый снег, которого еще не ждешь, но когда он выпадает, почему-то радуешься. Не стала додумывать. Просто сидела в вагоне и улыбалась своему отражению. И отражение, впервые за долгое время улыбалось в ответ.