Глава 5

Позвонила маме в воскресенье. Просто так, без причины. Хотя нет. Причина была. Просто не могла ее назвать вслух даже себе. Ни в заметках, ни в голове, ни в зеркало. Иногда нужно просто оказаться рядом с человеком который знает тебя дольше чем ты знаешь себя. Не говорить ничего важного. Просто сидеть на той кухне где пахнет ее пирогами и слушать как она рассказывает про соседку Люду и новый сорт герани на подоконнике. Вова спросил куда еду. – К маме, – сказала надевая пальто. – Передавай привет, – ответил не отрываясь от ноутбука. Даже не поднял голову. *** Мама живет в Строгино – сорок минут на метро, я эту дорогу знаю как собственное дыхание. Каждую станцию, каждый переход, каждый запах. В детстве мы ездили этим маршрутом на тренировки – мама всегда провожала, сидела на трибуне с вязанием пока Зоя Павловна гоняла нас по залу. Никогда не пропустила ни одной тренировки за десять лет. Ни одной. Думала об этом в вагоне, глядя в темное стекло на свое отражение. Мама – человек который никогда не бросил ни одного своего. Дверь открылась раньше чем успела позвонить – она всегда слышит лифт. – Сашенька, – обняла крепко, по-своему, как умеет только она – не просто руками, а как будто всем собой. – Похудела опять. – Мам, я не худела. – Я вижу, – сказала и больше не спорила. На кухне пахло яблочным пирогом и корицей. Села на свое место, угловой стул у окна, мое место с семи лет, никто никогда на него не садился кроме меня. Мама поставила чайник, достала чашки, нарезала пирог. Все это молча, привычно, не требуя объяснений зачем приехала в воскресенье без предупреждения. Пили чай. За окном Строгино жило своей тихой воскресной жизнью: кто-то выгуливал собаку, двое мальчишек гоняли мяч у подъезда, бабушка с клетчатой сумкой шла куда-то с достоинством человека у которого есть цель. – Как Вова? – спросила мама не глядя на меня, помешивая чай. – Все хорошо. Работает. Пауза. Мама отложила ложку. Посмотрела, тем своим взглядом, которого всегда боялась в детстве. Не строгим, просто очень точным. Таким взглядом смотрят люди, которых невозможно обмануть не потому что они умные, а потому что они любят. – Саша. – Мам, все правда хорошо. – Я не спрашиваю про Вову, – сказала тихо. – Я спрашиваю про тебя. Открыла рот чтобы сказать я тоже хорошо – и не смогла. Что-то встало поперек горла. Просто смотрела в свою чашку и молчала и думала: вот сейчас заплачу, вот сейчас, прямо здесь за маминым столом как в детстве когда падала с бревна и терпела до дома. Не заплакала. Просто сказала: – Устала немного. Мама кивнула. Встала, убрала со стола тарелку, снова села. Руки сложила перед собой. – Знаешь что я тебе скажу, – начала она голосом человека который долго держал что-то при себе и наконец решился. – Я никогда не говорила. Не хотела лезть. Ты взрослая, у тебя своя жизнь, своя голова. – Мам… – Подожди, – мягко, но твердо. – Ты с Вовой слишком растворилась. Вот это правда и я давно хотела сказать. Ты была такой яркой девочкой, Сашенька. Такой своей. Помнишь как ты рисовала? Помнишь свои проекты, как ты рассказывала про них – глаза горели. А потом переехала в Москву и как будто… притихла. Я смотрю на тебя последние годы и думаю – где та Саша? Молчала. Потому что внутри что-то очень точно и очень больно отозвалось на эти слова, как будто мама нажала на место которое давно болит но я научилась не трогать. – Ты счастлива? – спросила мама просто. Без подтекста. Без намека. Просто вопрос матери которая имеет право его задать. Долго смотрела в окно на мальчишек с мячом. – Я думала что да, – сказала наконец. Мама не ахнула, не бросилась с расспросами. Просто накрыла мою руку своей. Ладонь теплая, знакомая, чуть шершавая, и так сидела рядом. Молчала. Давала молчанию быть. Вот за что люблю маму больше всего на свете, она умеет молчать рядом так что не одиноко. Пирог остывал. Чай остывал. Мы сидели и в какой-то момент поняла что плачу – не громко, не театрально, просто текут слезы и все. Мама протянула салфетку, не комментируя. Плакала не по Вове. Даже не по Наташе. Плакала по той Саше которую описала мама: яркой, горящей, со своими проектами и горящими глазами. По той которая в двадцать два лежала в больнице с операцией на колене и думала: ну и ладно, это знак, начнется другая жизнь, еще лучше. И начала рисовать прямо в палате: планировки, интерьеры, придумывала пространства пока нога была в гипсе. Та Саша знала чего хочет. Эта Саша последние три года не могла ответить на вопрос что хочет на ужин – все время говорила как ты. – Ты помнишь Сережу Горина? – спросила мама неожиданно. Подняла голову. – Который из института? – Который говорил что ты лучший дизайнер на курсе и звал тебя в свою студию. Ты отказалась потому что вы с Вовой переезжали. Помню. Сергей Горин – однокурсник, сейчас у него собственная студия интерьеров, довольно известная, видела иногда его работы в профессиональных изданиях. Несколько лет назад он писал в мессенджере – предлагал сотрудничество. Не ответила. Вова тогда открывал новый офис, было не до того. – Помню, – сказала. – Я встретила его маму на прошлой неделе в поликлинике, – продолжала мама голосом человека который ничего не планировал, просто так получилось. – Говорит, Сережа расширяется, ищет людей. Хорошие люди в дизайне на вес золота. Смотрела на нее. – Мам, ты специально? Пожала плечами с совершенно невинным видом. Встала убирать чашки. – Я просто рассказываю что слышала. Уехала в восемь вечера, мама собрала пирог с собой, завернула в фольгу, сунула в пакет. Обняла в прихожей, подольше чем обычно. – Сашенька, – сказала тихо мне в висок. – Ты помнишь как падала в гимнастике? – Помню. – Ты никогда не лежала. Всегда вставала раньше чем я успевала испугаться. Всегда. Не ответила. Только крепче обняла в ответ. *** В метро достала телефон. Открыла мессенджер. Нашла переписку с Сергеем Гориным, последнее его сообщение трехлетней давности, Саш, предложение открытое, надумаешь – пиши. Три года висело непрочитанным. Долго смотрела на экран. За окном вагона мелькали темные тоннели и вдруг я вспомнила, как в детстве любила этот момент, когда метро выезжает из-под земли на мост и вдруг открывается вид на Москву-реку, небо и все такое большое и необъятное. Написала коротко: Сергей, добрый вечер. Это Александра Власова. Если предложение еще актуально – я готова встретиться. Отправила. Убрала телефон. Смотрела в темное стекло на свое отражение – бледное, усталое, с покрасневшими от слез глазами. Но что-то в нем изменилось. Что-то совсем незначительное. Что-то похожее на я еще здесь – только теперь громче. Отчетливее. Увереннее. Поезд нырнул в тоннель. И впервые за эту неделю мне не было страшно в темноте.