Глава 48

Уоллес сверкает золотыми глазами, разворачивается и покидает комнату.

Я набираюсь смелости и говорю:

— Похоже, он сильно недоволен.

Николас кивает и вздыхает.

— Вам, наверное, интересно, почему я держу его возле себя?

— Это не мое дело, но у меня такое чувство, что Уоллес, не слишком лоялен вашему правлению…

Губы Нниколаса трогает едва заметная улыбка и он кивает.

— И не умеет этого скрыть. Что хорошо для меня. Гораздо хуже, когда имеешь дело с тем, кто хорошо владеет своими эмоциями. Вся моя работа — это попытка балансировать на бесконечно ненадежной опоре. Я не могу никому доверять, но без доверия все развалится.

— Но вы говорите это мне, той, которую знаете всего день.

— Это верно, Джейн. Прозвучит по ребячески, но мне кажется, словно мы с вами знакомы куда дольше. Есть в вас что-то такое, что располагает к вам мгновенно.

Я чувствую, что ему хочется выговориться, но он сдерживает себя, и просто молчу, в надежде, что он продолжит.

— Для меня большая честь, слышать это от вас, Николас, — смущенно говорю я. Когда я говорю с ним, я то и дело забываю с кем имею дело. Он ведет себя со мной столь непринужденно и открыто, что мне постоянно приходится себя одергивать, напоминая себе, что этот юноша — наш император, владеющий судьбой огромного государства. Я всегда думала, что люди, или драконы обладающие такой властью какие-то особенные, что они сделаны не из плоти и крови, а из какого-то другого материала.

Мне немного стыдно от того, что я отчасти знаю, какие сомнения терзают его. Стыдно, что я невольно подслушала его разговор. Глядя в его юное, но очень мужественное лицо, я чувствую, что хорошо понимаю императора. Даже если бы не услышала то, чего мне слышать было не положено, все равно понимала бы.

— В этом смысле вы, Джейн, очень опасный человек.

— Кому я могу причинить вред?

— А кто знает что у вас на уме? Я даже не знаю, какой силой вы обладаете.

— Той же самой, что и все серебряные, наверное…

Говоря это, я сама не вполне верю. У меня есть подозрения, что моя сила отличается от силы других серебряных.

— Да, той же, что и все серебряные... -- говорит он задумчиво.

Он с минуту молчит, и я не решаюсь прервать его размышления .

— Вы бы хотели уметь летать, Джейн? — спрашивает вдруг император.

— Нет. — Отвечаю я машинально, не задумываясь. Но в следующее мгновение понимаю, что это уже не является правдой. Не хотела уметь летать та Джейн, которая была медной. Та Джейн, которая точно знала, что никогда не станет серебряной.

— Кажется, вы сомневаетесь?

— Наверное, да… Я не хотела, но теперь… Возможно теперь, когда я чувствую в груди этот металл, я и хочу. Теперь я понимаю, почему почти все серебряные хотят перейти в золото.

— Это ни с чем не сравнимое ощущение. Полная свобода, предельное чувство обладания силой. Это кружит голову так, что далеко не все способны опуститься на землю и без презрения смотреть на тех, кто не обладает такой способностью. Поэтому многие золотые кажутся такими надменными и заносчивыми. Они считают себя богами. Другим видом, более совершенным.

— И вы тоже так считаете?

Он лишь пожимает плечами в ответ на мой вопрос.

— Вы не кажетесь мне тем, кто смотрит на остальных, как на низших существ.

— Кто знает, быть может, это впечатление обманчиво, Джейн. Меня воспитали так, чтобы я учился в первую очередь видеть и чувствовать других. Мать и отец очень старались, чтобы я всегда был честным и ценил правду, даже если она не слишком приятна.

— Вы как будто сожалеете об этом.

— Жалею? Нет, что вы. Я благодарен им. Я вижу, как страдает и мучается Уоллес, как страдают другие золотые, которые не могут утолить свою бесконечную жажду власти. Им приходится прикладывать огромные усилия, чтобы подчиняться. Смирение для них подобно тяжкому наказанию. Вынужденное общение с теми, чья проба ниже, для них почти невыносима. Они ежесекундно страдают от давления собственной исключительности и для них нет ничего более оскорбительного, чем лицезреть того, кто обладает такой же, или большей силой. Я же, благодаря моей покойной матери и отцу, лишен этого бремени. Во мне бурлит то же самое золото, что и в Уоллесе, но оно не управляет мной.

— И именно поэтому вы сильнее других… — задумчиво говорю я.

— Сила ничего не стоит, если ты ее раб. Сила ведет только к опустошению и разорению, если нет любви к другим. Именно это хотели привить мне родители.

— Я думаю у них получилось.

Чувствую, что он хочет сказать еще что-то, и почти уже говорит, но в последний момент передумывает, словно останавливая самого себя. Золотой огонь, переливающийся в его глазах говорит красноречивее любых слов. Говорит о его стремлении быть достойным сыном своих родителей, о его стремлении быть справедливым и честным, но еще больше он говорит о его сомнениях.

— Вы опасаетесь, что усилия ваших родителей на самом деле делают вас слабым, — говорю я, бросая слова так, словно другого шанса не будет. Я знаю, что они могут оттолкнуть его, но не могу не сказать то, что чувствую, не могу не сказать то, что должна. — Вы опасаетесь, что в минуту, когда придется принимать жестокое решение, а такая минута обязательно придет, вы дрогнете и совершите ошибку, которая будет для вас роковой. Но лично я, хоть и знаю вас совсем недолго, совершенно уверена в том, что ваши родители были правы. Вы сможете сделать все, что нужно, если это будет необходимо и сделаете это справедливо и честно.

Он смотрит на меня серьезно и слегка удивленно, будто неожиданный жар моих слов застал его врасплох. Но в следующую секунду он словно бы берет себя в руки и говорит с улыбкой:

— Мой учитель оценил бы ваши слова. Вы почти в точности повторяете то, что он говорит мне, пытаясь вселить в мое сомневающееся сердце дух правителя., который достоин своего трона. И знаете, что, я думаю, вам стоит с ним познакомиться.