Глава 8

Суинберн

Я отворачиваюсь от могилы и спотыкаясь бегу прочь, подгоняемый косыми болезненными потоками дождя, заливающими теперь все дорожки, так что ботинки увязают в липкой грязи.

Сжимаю голову руками, пытаясь успокоить себя. Уговорить себя, что все это всего лишь игра моего воображения.

Джейн мертва, совершенно точно мертва и не может быть никаких сомнений в этом.

Перед глазами встает образ черного гроба, который словно бы тянет меня назад, как огромный магнит притягивает кусок неблагородного металла.

Я спотыкаюсь и падаю в грязь, словно что-то дергает меня. Я весь мокрый и грязный с ног до головы, поднимаюсь на ноги и оглядываюсь по сторонам. Тучи стали еще чернее, так что все вокруг кажется сумеречным, почти ночным.

Вокруг нет ни души. Кажется, все разошлись, попрятались, уехали и я теперь один в этом унылом месте.

Чтобы укрыться от ярости стихии я забегаю в сарайчик, который стоит возле ворот и в темноте спотыкаюсь о какие-то инструменты.

Те самые лопаты, которыми закапывали яму лежат сдесь, набросанные как попало. Мокрые комья земли налипшие на металлических языках, словно крошки застрявшие в зубах после еды.

Хватаюсь за сердце, которое почему-то колотится с каким-то незнакомым волнением, словно обруч сдавливает мою грудь и я дышу, глубоко и ровно, пока голова не начинает кружиться от перенасыщения воздухом и влагой.

— Кроме тебя никто не поможет, поторопись. Пожалуйста.

Снова я слышу голос и небо разрезает ослепительная молния. После чего оглушительный гром раскалывает небеса, отдаваясь в моей груди нестерпимой болью сомнения.

— Что это? — выкрикиваю я вдруг, чувствуя, что начинаю сходить с ума.

Неужели и правда безумие?

Я прижимаюсь спиной к ободранной стене сарая и закрываю глаза.

Нахожу медный отблеск моего эйдоса и стараюсь сосредоточиться на нем. Он трепещет, он взволнован так же как и я.

— Ты тоже слышал это? — обращаюсь я к нему и напрягаю все свои чувства, чтобы понять его ответ. Мой эйдос слабый, как у всех медных, но я долго тренировался, чтобы различать хоть что-то из того, что он пытается мне сообщить.

И на этот раз я без ошибки понимаю, что я не сошел с ума. Если это слышал и я и мой эйдос, значит это было. Было по правде…

Но что же мне делать?

Я закрываю лицо ладонями, пытаясь собрать столько медной силы, сколько есть в моем распоряжении. В сравнении с силой серебряных — это ничто, но мне хватит и этого, чтобы успокоиться, чтобы принять решение.

Эйдос трепещет, словно пытаясь сказать мне что-то еще, но я не понимаю. Я едва вижу его и едва слышу его неразборчивый голос, который больше похож не на звук, а на давно забытое воспоминание внутри моей головы.

— Что? Что ты хочешь?

И тут мысль вспышкой проносится в моей голове, и отвечаю ему.

— Нет…. Я не могу, это нельзя делать, об этом не может быть и речи.

Эйдос замирает и начинает пропадать, постепенно затухая, растворяясь в бесконечном ничто, которое служит ему домом, когда мы не говорим. Он сказал все, что хотел. Вот что это значит. Он перестал верить в меня.

— Стой! — кричу я и открываю глаза. — Подожди!

Он замирает и возвращается, меняя свою неуловимую форму, меняясь в размерах, но не покидая меня. Я чувствую, как вместе с его присутствием во мне прибавляется сил и уверенности.

Я беру две лопаты и выхожу в дождь. Молнии сверкают над моей головой и гром пытается оглушить меня, повалить на землю, словно противится тому страшному, недопустимому, что я собираюсь сделать.

Я бросаю одну из лопат в слякоть а вторую вонзаю в рыхлую мокрую землю.

Я копаю быстро, не задумываясь и не обращая внимания на рев и грохот стихии, что окружает меня, словно бы пытаясь остановить. Даже если бы сейчас передо мной возник легион золотых драконов, чтобы остановить меня, клянусь, я бы не сдался.

Когда я уже нахожусь по пояс в яме, черенок лопаты с треском ломается.

Я вылезаю наверх и беру вторую лопату и продолжаю копать, словно мной управляет какая-то внешняя сила, хотя я точно знаю, что это мое желание. Я хочу сделать это. Мне нужно убедиться. Я должен знать точно, что она мертва. Я должен увидеть. Иначе я не прощу себя и до конца дней буду грызть свою душу сомнениями. Я словно бы знал, что одна лопата сломается, и вторая будет мне необходима. Откуда я знал это?

К черту… Какая разница?

Наконец, я чувствую, что лопата втыкается в твердую деревянную поверхность гроба.

Руки мои начинают дрожать но я продолжаю выкидывать землю из ямы наверх, пока, наконец, гроб не оказывается освобожденным от земли.

Я бросаю лопату и смотрю наверх, на свинцовые тучи.

И вдруг дождь перестает.

Вокруг становится так тихо, что мне кажется, что я оглох.

Я опускаю взгляд вниз, на крышку гроба и заставляю себя наклониться и откинуть ее.

Замираю и закрываю рот рукой.

Что я наделал?

Смотрю на Джейн, которая кажется спящей. Ее глаза закрыты, а руки сложены на груди. Но конечно, она мертва.

Я боюсь почувствовать запах и стараюсь не дышать.

— Неужели я безумец? — говорю я шепотом. — Неужели я сошел с ума и выкопал могилу жены моего друга?

Из глаз моих, при виде покойной Джейн начинают литься слезы. Она совсем такая же, какой я видел ее в последний раз, там, в кабинете Айвена.

— Прости меня, — говорю я утирая слезы. И хватаюсь за крышку, чтобы вернуть ее на место.

Но что-то останавливает меня в последнюю секунду.

Я опускаюсь на колени, пытаясь одновременно с этим призвать своего эйдоса, чтобы он был свидетелем того, что я не безумен.

Едва заметная искра жизни чувствуется внутри нее, очень глубоко, очень далеко. Но нет ни намека на ее медного эйдоса, которого мог бы найти мой эйдос. Которого он всегда чувствовал, когда Джеййн находилась рядом.

— Мне все это кажется… Я сделал все это зря…

Вдруг, я вижу луч света, пробивающися сверху. Дождь кончился, облака расступились и луч, словно нарочно, освещает прекрасное лицо Джейн, заставляя мое сердце сжаться.

С минуту смотрю на ее мирное лицо, освещенное теплым светом, не в силах поверить, что она мертва.

Я должен проверить, должен убедиться. Должен дотронуться.

И в тот момент, когда я касаюсь шеи Джейн, оставляя на ней грязный след. Она делает глубокий вдох и открывает глаза.

Но не зеленые глаза медной Джейн, а серебряные, горящие внутренним светом.