Глава 6

— Не может быть, — говорит Суинберн, он кладет пальцы мне на веки и приподнимает их. Я вижу все это словно бы со стороны, как будто отрешилась от собственного тела. Все вокруг становится ненастоящим, словно бы игрушечным. Все растворяется, распадается на осколки, собираясь вновь в неправильной последовательности. Мир обретает незнакомые очертания. Я вижу Айвена, бредущего по коридору к лестнице и одновременно вижу Суинберна, который тщетно пытается поделиться со мной своей силой. По щекам медного дракона текут слезы и он качает головой, словно не верит в то, что видит.

— Что сказал Айвен? — спрашиваю я Суинберна. Но он не слышит меня. В комнату входят еще какие-то люди. Они говорят что-то, но я уже не могу разобрать их голосов, словно они говорят на незнакомом языке.

Свет становится совсем тусклым, пока весь видимый мир не собирается в одну бесконечно малую точку.

После чего исчезает.

— Что сказал Айвен?

Ответом мне служит лишь бесплотная тишина.

***

20 лет назад

— Медный дракон. Серебряный дракон. Золотой дракон, — бабушка, улыбаясь, выкладывает на стол три маленькие монетки и вопросительно смотрит на меня. — Каким драконом хотела бы быть ты, Джейни?

В лицо мне бьет яркий свет из окна и я прикрываю глаза руками, с восторгом глядя на сверкающие монетки.

— А какой из них самый лучший?

— Это зависит от того, кого ты спросишь, моя принцесса. В каждой ипостаси есть свои слабые и сильные стороны.

— И в чем разница?

— Серебряные имеют силу, которой лишены медные, а золотые имеют и силу и возможность обращаться в драконов, чтобы летать.

— А какой ты дракон, бабушка, такой же как папа и мама?

Ее добрые глаза улыбаются и она поджимает губы.

— Да, Джэйни, я медный дракон и считаю, что медные — самые лучшие.

— Почему? Ведь медные драконы самые слабые. Лучше всего быть золотым!

— Достоинство медного дракона должно быть доказано. В то время, как серебряные и золотые считают себя ценными уже по факту своей причастности к той или иной ипостаси.

— Как должно быть доказано?

— Работой, девочка моя, постоянной работой над собой.

— То есть, если постоянно работать над собой, то медный может научиться летать?

Бабушка улыбается и отрицательно качает головой.

— Медные могут научиться летать, только если станут золотыми. Но прежде, чем стать золотыми, им нужно стать серебряными, а даже это невероятно трудно.

— Я хочу быть золотой, — уверенно говорю я, как завороженная глядя на сверкающую золотую монетку. — Что нужно делать? Скажи, что делать. Я скорее хочу научиться летать!

— Пока ничего, моя хорошая, — говорит бабушка. — Пока тебе нужно подрасти и найти своего эйдоса.

Я разочарованно вздыхаю. Солнечный луч заволакивает облако и в комнате становится темнее. Монетки тут же тускнеют. Я нахмуриваюсь и складываю руки на груди.

— Какого такого эйдоса?

— Разве папа не рассказывал тебе, или мама?

— Они считают, что я еще слишком маленькая, чтобы такое знать. А мне уже пять лет, между прочим.

Бабушка прикладывает пальцы к моей груди и говорит ласковым голосом:

— Эйдос — это твой хранитель. Он живет вот здесь, у тебя в сердце.

— Зачем же искать его, если он здесь? Я смотрю на себя и пытаюсь найти на своем платье эйдоса о котором толкует бабушка.

Она мягко смеется и треплет меня по голове.

— Однажды ты все поймешь. А точнее почувствуешь его присутствие.

— А ты его чувствуешь?

— Конечно, он всегда рядом, всегда охраняет меня. Ведь я медная, как и ты.

Я нахмуриваюсь еще больше. Бабушка говорит совсем непонятно.

— Значит эйдосы есть только у медных?

— У медных и у серебряных есть свои эйдосы. И у тех, кто имеет свою ипостась от рождения и у тех, кто перешел из одной в другую. Они умирают и перерождаются.

— То есть мой эйдос умрет, если я захочу стать серебряной?

Я хватаюсь за грудь, словно пытаясь удержать несчастного эйдоса, которого я еще даже не почувствовала.

— Тогда я хочу быть медной! — говорю я. — Не хочу быть ни серебряной, ни золотой, чтобы мой бедненький эйдос был жертвой. Не хочу, чтобы он умирал.

— У серебряных тоже есть свои эйдосы, милая. Эйдосов нет только у золотых. Переходя из серебряного в золотого, дракон теряет эйдоса навсегда.

Бабушка смотрит на меня странным взглядом. И словно бы раздумывает, стоит ли мне говорить еще что-то.

— Что бабуля? — спрашиваю я, — ты что-то недоговариваешь?

Я в нетерпении болтаю ногами, не доставая ими до пола, из за того, что стул слишком высокий.

— Пообещай что никому не скажешь, — шепчет она наконец.

— Что не скажу? — шепчу я в ответ и даже перестаю болтать ногами, подаваясь вперед всем телом.

Бабушка засовывает руку в карман и выуживает оттуда еще одну монету. Она похожа на серебряную, но на ней нет черных прожилок и сияет она ярче, чем золотая, даже без лучей солнца, падающих на нее.

Я беззвучно открываю рот и выдыхаю от восторга.

— Четвертая ипостась, — говорит шепотом бабушка, оглядываясь по сторонам. — Платиновая.

— Платиновая? — спрашиваю я и задерживаю дыхание.

— Платиновый дракон тот, кто перейдя в золотого, сохранил своего эйдоса.

— Ты же говоришь, что это невозможно…

— Такое было только один раз, и это большая тайна. Однажды…

Вдруг раздается стук в дверь и я вздрагиваю.

Оборачиваюсь и вижу по ту сторону двери маму.

— Я расскажу тебе потом, милая, — говорит бабушка, и шутливо щипает меня за нос, после чего прячет все монетки обратно в карман. — А тебе, похоже, пора домой.

— Помнишь наш уговор?

— Ни слова! — шепчу я. Слезаю со стула и бегу встречать маму.

***

Безвременье

Я провожу в темноте бесконечность. Время столь долгое, что теряю даже сами воспоминания о чувствах. Чернота вокруг меня занимает все пространство. Нет ни низа, ни верха, ни чувства времени. Есть только бесконечно звучащая тишина, в которой, как в зеркале, отражается такое же бесконечное ничто, в которое превратилась моя собственная душа.

Вдруг я вижу маленькую белую точку. Она светится, как крошечная звезда на облачном ночном небе, в котором есть единственная крошечная прореха, пропускающая свет этой единственной звездочки.

Я сосредотачиваю на ней все свое внимание, и она начинает увеличиваться.

По мере приближения к ней, я начинаю чувствовать что-то еще. Как будто какой-то звук, или воспоминание о звуке.

Белая точка превращается в маленький светящийся шарик. Чем дольше я гляжу на него, тем больше образов возникает в моей голове. И тем больше я хочу раствориться в сиянии шара, что сулит мне бесконечный покой и радость.

Память, подобно нити в клубке, начинает разворачиваться, отматывая бесконечность моего прошлого, демонстрируя его мне, как последовательность событий, приведших в эту точку.

Я знаю, что это за точка.

Это то слово, что сказал Айвен.

Эта точка смерть.

Чувствую отблеск страха на том, что когда-то было моим сердцем. Страшное слово.

Шарик начинает мигать, то становясь кроваво-красным, то снова загораясь манящим белым светом.

Он предлагает мне выбор. Идти дальше, туда где свет, радость и покой, или вернуться обратно.

Вернуться туда, где столько боли, страха, отчаяния. Туда где меня предал самый любимый. Я раздумываю, не остаться ли мне здесь.

В памяти всплывают воспоминания о моих малышах, о моих славных детках.

Он убьет их, убьет, как убил меня. Воспоминание вспышкой прорезает черноту, и еще долго остывает, прочертив бесконечную кровавую полосу на поле зрения.

Я сосредотачиваюсь на шарике и мигание останавливается. Он становится пульсирующим кроваво-красным шаром, и тут же начинает увеличиваться в размерах.

Вместе с его приближением в голове разворачиваются воспоминания, с бешеной скоростью сменяя друг друга, заполняя мою пустующую память.

Вместе с ним приходит и боль, а за болью возвращается чувство времени.