Глава 8

Глава 8

Виктория

Я сижу в кафе на Тверской и смотрю на входную дверь. Двадцать минут до встречи с Ингой Ковалёвой. Двадцать минут, чтобы подготовиться к разговору с женщиной, которая разрушила мою семью.

Операцию я перенесла – попросила коллегу подменить. Он удивился – я никогда не отказывалась от операций. Никогда. Но сегодня не могу. Не могу резать, зашивать, контролировать, когда внутри всё дрожит от ярости.

"Мне нужно с вами встретиться. Это срочно."

Голос в трубке был уверенный, требовательный. Она не просила – требовала. Любовница требует встречи с женой. Наглость поражает.

Я согласилась. Хочу посмотреть ей в глаза. Увидеть женщину, ради которой Денис предал пятнадцать лет брака.

Официантка приносит кофе. Я не заказывала, но киваю – спасибо. Обхватываю чашку ладонями. Тёплая. Руки ледяные, хотя в кафе натоплено.

Дверь открывается. Входит она.

Я узнаю сразу – те самые длинные тёмные волосы с фотографий, яркий макияж, дорогая одежда. Пальто верблюжье, сумка узнаваемого бренда (тысяч сто, минимум), сапоги на шпильке. Она красива. Молода. Ухожена.

На мои деньги ухожена.

Инга оглядывает кафе, замечает меня. Идёт к столику. Походка уверенная, спина прямая. Она не стесняется. Не виновата. Она победительница.

Садится напротив. Снимает пальто – под ним платье обтягивающее, декольте глубокое. Я в джинсах и свитере. Не собиралась впечатлять.

– Виктория, – говорит она. Не "здравствуйте", не "спасибо, что пришли". Просто имя. Фамильярно.

– Инга, – отвечаю ровно.

Она смотрит на меня. Оценивает. Я делаю то же. Вблизи она ещё моложе – кожа гладкая, без морщин, глаза ясные. Двадцать девять лет. На девять лет моложе меня.

– Закажете что-нибудь? – спрашиваю.

– Латте, – бросает она, не глядя в меню.

Подзываю официантку. Инга заказывает. Мы молчим, пока девушка записывает и уходит.

– Итак, – Инга складывает руки на столе, – я хотела поговорить о Денисе.

– О моём муже, – уточняю.

– Формально, – усмехается она. – Но по факту он уже не ваш. Живёт со мной две недели. Каждый вечер приходит ко мне. Каждое утро просыпается рядом со мной.

Слова как пощёчины. Она специально. Хочет сделать больно.

Получается.

– Зачем вы меня позвали? – спрашиваю спокойно. Голос не дрожит. Хирург контролирует ситуацию.

– Чтобы объяснить: ваше время вышло.

Тишина. Я смотрю на неё. Она серьёзна. Не шутит.

– Простите?

– Ваше время с Денисом вышло, – повторяет она медленно, как для непонятливой. – Пятнадцать лет вы имели шанс быть хорошей женой. Не были. Теперь моя очередь.

Ярость поднимается волной. Я сжимаю чашку сильнее – горячая, обжигает ладони, но я не отпускаю.

– Моя очередь, – продолжает Инга, – и я не хочу, чтобы вы мешали. Поэтому прошу: не звоните Денису по пустякам. Не устраивайте сцен. Не пытайтесь вернуть. Разводитесь тихо, цивилизованно, и всё.

Она говорит это спокойно. Не агрессивно. Почти дружелюбно. Как будто даёт деловой совет.

– Вы серьёзно? – слышу я свой голос. Тихий. Опасно тихий.

– Абсолютно. Денис несчастен был с вами. Годы несчастья. Теперь он счастлив со мной. Разве вы не хотите, чтобы он был счастлив?

Манипуляция. Классическая. Перевернуть всё так, будто я виновата. Будто моя обязанность – отдать мужа сопернице ради его счастья.

– Вы знаете, что он женат был, когда начали роман? – спрашиваю.

– Знала, – кивает она. – Но это не имело значения. Любовь не спрашивает о штампах в паспорте.

– Любовь, – повторяю я. – Вы любите его?

– Конечно.

– А он вас?

Она замолкает. Секунда колебания. Потом:

– Да. Он мне говорит каждый день.

– Мне тоже говорил. Пятнадцать лет.

Инга поджимает губы.

– Это было не то. Привычка. Со мной по-настоящему.

Официантка приносит латте. Ставит на стол. Инга берёт чашку, пьёт. Я смотрю на её руку – на безымянном пальце кольцо. Не обручальное. Просто украшение. Золото, мелкие бриллианты.

Денис купил? На мои деньги?

– Послушайте, Виктория, – Инга ставит чашку, смотрит на меня, – я не хочу конфликта. Правда. Денис и так переживает из-за Даши, из-за развода. Не надо усложнять. Вы же взрослая женщина. Умная. Успешный врач. Найдёте себе кого-нибудь.

– Кого-нибудь, – эхом отзываюсь.

– Ну да. Мужчин много. А Денис... он мой теперь. Простите, если грубо. Но это так.

Я смотрю на неё. На самоуверенное лицо, яркие губы (та самая бордовая помада?), блестящие глаза. Она победила. Отняла чужого мужа и гордится этим.

Встаю. Медленно. Беру сумку.

– Куда вы? – Инга удивлена. – Мы не закончили разговор.

– Закончили, – говорю спокойно. – Я подала на развод сегодня утром. Через два месяца Денис свободен. Делайте с ним что хотите.

– Правда? – она оживляется. – Вы подали?

– Да. По причине измены мужа. С доказательствами. Алименты на ребёнка. Раздел имущества. Всё по закону.

Инга улыбается. Широко, искренне.

– Отлично! Значит, всё быстро решится. Я рада, что вы так по-взрослому.

По-взрослому. Я отдаю мужа любовнице, и это "по-взрослому".

– До свидания, Инга.

Выхожу из кафе. Холодный ноябрьский воздух ударяет в лицо. Дышу глубоко. Руки дрожат – от ярости, обиды, унижения.

"Ваше время вышло."

Сажусь в машину. Кладу лоб на руль. Сижу так минуту. Две. Внутри пустота. Огромная, ледяная пустота.

Телефон звонит. Даша. Я беру трубку:

– Солнце?

– Мам, – голос слабый, – можешь забрать меня из школы? Я плохо себя чувствую.

Сердце сжимается.

– Что случилось?

– Голова кружится. И устала очень. Можешь приехать?

– Еду. Десять минут.

Завожу машину. Мчусь к школе. Паркуюсь с нарушением, вбегаю в здание. Медпункт на первом этаже. Даша сидит на кушетке, бледная, с синяками под глазами.

– Солнце, – обнимаю её, – что болит?

– Ничего. Просто очень устала. И голова кружится, когда встаю.

Школьная медсестра стоит рядом:

– Я измерила температуру – нормальная. Давление тоже. Но она очень бледная. И жаловалась на синяки.

– Какие синяки? – я отстраняю Дашу, смотрю внимательно.

– На ногах. Сама не знаю откуда. Не ударялась вроде.

Закатываю джинсы. На голенях мелкие синяки – петехии. Как от нарушения свёртываемости крови.

Холод пробегает по спине.

– Как давно они появились?

– Неделю назад, наверное. Думала, просто ударилась. Но они не проходят. И ещё появляются.

Я осматриваю дальше. Руки – тоже петехии. Шея чистая. Смотрю в глаза – склеры белые, зрачки нормальные. Пальпирую лимфоузлы – не увеличены.

– Даша, ты часто устаёшь последнее время?

– Да. Всё время хочу спать. Даже когда высплюсь.

– Температура была?

– Пару раз. Небольшая, тридцать семь и два. Я не говорила, думала, простуда.

Простуда. Я врач. Должна была заметить раньше. Но была погружена в развод, измену, собственную боль. Не замечала дочь.

– Одевайся. Едем к педиатру.

– Мам, может, завтра? Хочу домой, полежать.

– Нет. Сейчас.

Голос резкий. Даша вздрагивает, но не спорит. Одевается. Я веду её к машине, сажаю, пристёгиваю. Еду в детскую поликлинику.

Педиатр – Ольга Михайловна, пожилая женщина, наблюдает Дашу с рождения. Осматривает внимательно. Слушает сердце, лёгкие, щупает живот, лимфоузлы.

– Увеличена селезёнка, – говорит тихо. Смотрит на меня. – Виктория Сергеевна, вы же доктор. Видите симптомы?

Вижу. Усталость, петехии, увеличенная селезёнка. Дифференциальная диагностика: анемия, тромбоцитопения, возможно...

Нет. Только не это.

– Нужен анализ крови, – говорю.

– Немедленно. Сейчас отведу в процедурный кабинет.

Даша смотрит на меня испуганно:

– Мам, что со мной?

– Ничего страшного, солнце. Просто проверим кровь. Обычная процедура.

Ложь. Даша чувствует – хватает меня за руку:

– Мне страшно.

– Не бойся. Я рядом.

Процедурная медсестра берёт кровь из вены. Даша морщится, но терпит. Пробирки уходят в лабораторию. Экспресс-анализ – результат через час.

Мы сидим в коридоре. Даша прислонилась ко мне, закрыла глаза. Я глажу её по волосам. Светлые, мягкие. Мои волосы.

Час тянется вечность.

Ольга Михайловна выходит из кабинета. Лицо серьёзное. Смотрит на меня, кивает головой – зайдите одна.

– Даш, посиди здесь минутку, хорошо?

– Ладно.

Захожу в кабинет. Дверь закрывается. Ольга Михайловна протягивает распечатку анализа.

Смотрю на цифры. Гемоглобин – 82 (норма 120–140). Эритроциты – низкие. Лейкоциты – 2.1 (норма 4–9). Тромбоциты – 45 (норма 150–400).

Панцитопения. Угнетение всех ростков кроветворения.

– Виктория Сергеевна, – голос Ольги Михайловны тихий, – вы понимаете, что это значит?

Понимаю. Не хочу понимать, но понимаю.

– Нужна госпитализация, – говорю механически. – Гематолог. Полное обследование.

Ольга Михайловна кивает:

– Я уже звонила в гематологическое отделение детской онкологии. Вас ждут. Везите немедленно.

Онкология. Слово, которое я не хотела слышать. Не про свою дочь. Не про мою Дашу.

– Подозрение на...? – не могу договорить.

– Острый лейкоз. Но это предварительно. Нужны дополнительные анализы, биопсия костного мозга, иммунофенотипирование. Возможно, апластическая анемия или другое заболевание кроветворной системы. Но с такими показателями...

Она не договаривает. Не нужно. Я сама врач. Знаю статистику. Острый лимфобластный лейкоз у детей – самый частый вид рака в этом возрасте. Выживаемость высокая при своевременном лечении – до восьмидесяти процентов. Но лечение тяжёлое. Химиотерапия, возможно, пересадка костного мозга, месяцы в больнице.

Моя дочь. Моя десятилетняя дочь.

– Виктория Сергеевна, – Ольга Михайловна кладёт руку мне на плечо, – держитесь. Ради неё. Сейчас вы должны быть сильной.

Я киваю. Хирург умеет быть сильным. Контролировать эмоции. Действовать в критической ситуации.

Выхожу в коридор. Даша спит, прислонившись к стене. Такая маленькая. Хрупкая. Больная.

Я присаживаюсь рядом, глажу её по щеке. Она открывает глаза:

– Мам? Что сказали?

– Нужно поехать в больницу, солнце. Полежишь немного, сдашь ещё анализы.

– Я правда заболела? Серьёзно?

Не могу соврать. Не должна. Она чувствует.

– Да. Но мы справимся. Обещаю.

Слёзы наворачиваются на её глаза:

– Я боюсь.

– Я знаю. Я тоже. Но я буду рядом. Каждую секунду.

Обнимаю её. Крепко. Она плачет тихо, уткнувшись мне в плечо. Я глажу её по спине, шепчу что-то успокаивающее, а сама чувствую, как рушится мир. Второй раз за месяц.

Первый раз – измена Дениса, развод, конец брака.

Второй раз – болезнь дочери. Возможно, рак.

Везу Дашу в НИИ детской онкологии и гематологии. Знаю это место – консультировала там несколько раз, когда детям после химиотерапии требовались кардиохирургические операции. Светлое здание, детские рисунки на стенах, но атмосфера тяжёлая. Здесь дети борются за жизнь.

Нас встречает заведующая отделением – профессор Кузнецова. Коротко стриженные седые волосы, строгое лицо, но глаза добрые.

– Виктория Сергеевна, мы знакомы. Консилиум два года назад, помните?

– Помню.

– Это ваша дочь?

– Да. Дарья. Даша.

Профессор присаживается на корточки перед Дашей:

– Привет, Даша. Я доктор Кузнецова. Мы сейчас тебя посмотрим, сделаем несколько анализов, и станет понятно, как тебе помочь. Договорились?

Даша кивает молча.

Нас проводят в палату. Отдельная, светлая, с телевизором и детскими игрушками. Даша ложится на кровать. К ней подключают капельницу – физраствор, витамины, поддерживающая терапия.

Профессор Кузнецова берёт меня за руку:

– Виктория Сергеевна, пойдёмте. Нужно поговорить.

Мы выходим в коридор. Она закрывает дверь, смотрит на меня:

– Я видела анализы. Картина характерная. Завтра утром сделаем стернальную пункцию под наркозом, чтобы ребёнок не мучился. Результат через сутки. Тогда и поставим точный диагноз. Но готовьтесь к худшему.

– К лейкозу, – говорю вслух. Слово вырывается с болью.

– Да. Скорее всего, острый лимфобластный. Но это не приговор. У детей прогноз хороший при своевременном лечении. Мы начнём химиотерапию сразу после подтверждения диагноза. Протокол стандартный – индукция, консолидация, поддерживающая терапия. Два-три года лечения.

Два-три года. Моя дочь будет болеть, лежать в больнице, терять волосы от химии, мучиться от побочных эффектов.

– Выживаемость? – спрашиваю. Врач во мне требует цифр.

– При ОЛЛ у детей – до восьмидесяти пяти процентов полной ремиссии. Это хороший показатель.

Восемьдесят пять процентов. Но есть пятнадцать процентов, которые не выживают.

– Что мне делать? – слышу свой голос. Чужой. Потерянный.

Профессор обнимает меня за плечи:

– Быть рядом. Поддерживать. Верить. И позвонить отцу ребёнка. Ему нужно знать.

Денис. Я забыла о нём. Вернее, вычеркнула из жизни. Но это его дочь. Он должен знать.

Достаю телефон. Набираю номер. Гудки. Раз. Два. Три. Сброс.

Он сбросил звонок.

Набираю снова. Сброс после первого гудка.

Пишу сообщение: "Даша больна. Серьёзно. Подозрение на лейкоз. Приезжай в НИИ детской онкологии немедленно."

Отправляю. Жду. Минута. Две. Нет ответа.

Звоню ещё раз. Теперь автоответчик – номер недоступен. Он заблокировал меня.

Заблокировал мать своего ребёнка в тот момент, когда ребёнок умирает.

Я стою в коридоре больницы, смотрю на телефон и понимаю: я одна. Совершенно одна в этом кошмаре.

Муж предал, ушёл к любовнице, блокирует звонки.

Дочь больна раком.

Мир рухнул окончательно.