Глава 2

Плохо соображаю, что сейчас произошло. Не понимаю, каким образом я оказалась в другой части города. Как смогла доехать сюда в таком состоянии? Сколько времени нахожусь в кармане перед аптекой? Что хотела купить? Лекарство от предательства? Таблетку для семейного счастья? Сижу в машине, смотрю на дождевые капли. Они ползут по стеклу, обгоняют друг друга, сливаются в мутные ручьи. За этим можно наблюдать вечность. Особенно когда внутри — пустота.

Телефон вибрирует. Наташка пишет: «Ты как? Он вышел?». Не отвечаю. Потом ещё: «Демид выехал за тобой, скоро будет». Я даже не спрашиваю, откуда она знает. Наташка всегда всё знает. И всегда всё решает.

Сорок минут. Считаю их по каплям. По ударам сердца. По тому, как темнеет за окном. Фонари зажигаются один за другим, жёлтые, едва различимые, больные. Они размазывают дрожащий в лихорадке свет по мокрому асфальту.

Стук в стекло. Вздрагиваю. Демид стоит под дождём без зонта, куртка нараспашку, волосы мокрые, прилипли ко лбу. Открываю дверь.

— Пересядь, — кивает он на второе сиденье. — Я поведу.

Послушно перебираюсь на пассажирское. Он садится за руль, заводит мотор, включает печку на полную. Тёплый воздух бьёт в лицо, но меня всё равно трясёт.

— Ты как? — спрашивает, глядя на дорогу.

— Нормально.

— Рита?..

Морщусь не желая слышать имя неудачницы, не сумевшей удержать мужа. Сиплю:

— Я в порядке, Демид. Правда. Вези к Наташке.

Он смотрит на меня секунду, потом кивает и выезжает со стоянки.

Мы едем молча. В машине пахнет мокрой тканью и его парфюмом — деревом, табаком, чем-то надёжным. Я смотрю в окно и пытаюсь вспомнить, как дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Получается с трудом.

— Ты ничего не хочешь спросить? — хриплю другу детства.

— Нет.

— Почему?

— Потому что сама расскажешь, когда захочешь.

Закрываю глаза. В голове — карусель. Его рука на её животе. Её счастливое лицо. «Старуха». «Не смогла родить». Слова врезаются в мозг раскалёнными иглами.

Наташка встречает нас в дверях. Халат нараспашку, под ним футболка, волосы растрёпаны. Обнимает меня так крепко, что хрустят кости.

— Дура ты, Ритка… — шепчет она в ухо. — Дура. Зачем ушла? Нужно было выплеснуть на него, а не варить злость в душе. Но я тебя люблю.

Я не плачу. Слёз нет. Только сухость в глазах и странное ощущение, что всё это происходит не со мной. Что смотрю фильм про женщину, которую предали, а я просто зритель в тёмном зале.

— Чай? — спрашивает Наташка, заглядывая в глаза. — Вино? Валерьянка?

— Спать, — отвечаю без сил. — Просто спать.

Она отводит меня в гостиную. Диван разложен, бельё свежее. Ложусь, укрываюсь пледом до подбородка и смотрю в потолок. Наташка стоит в дверях, мнёт край халата.

— Ты точно в порядке?

— Точно. Иди спи.

Она уходит. Слышно, как шепчется с Демидом в коридоре, потом хлопает дверь его комнаты. Тишина.

Потолок. Белый, ровный, с идеально гладкой поверхностью. На нём нет ни трещинки. Как в нашей жизни не было трещин — до сегодня. А может, они были всегда, просто я их не замечала?

Мысли не дают уснуть. Перебираю кадры, как старые фотографии.

Благотворительный вечер в «Метрополе». Я в тёмно-синем платье в пол, волосы уложены, улыбка идеальная. Андрей под руку представляет меня партнёрам: «Моя жена». Они смотрят с одобрением. Красивая, молодая, статусная. Хорошая витрина.

Ужин с клиентами в «Beluga». Я поддерживаю светскую беседу, шучу, смеюсь в нужных местах. Андрей довольно улыбается. После, в машине, он скажет: «Ты сегодня была великолепна. Они в восторге». Я растаю от похвалы. Я всегда таяла.

Выставка в Манеже. Премьера в театре. Закрытая вечеринка в «Чайке». Я везде. Я всегда рядом. Красивая, ухоженная, удобная. Никаких проблем, никаких скандалов, никаких требований.

А дети?

Закрываю глаза, и воспоминание бьёт наотмашь.

Первый год брака. Положительный тест. Две полоски, яркие, чёткие. Я лечу к нему в офис, счастливая, с тестом в сумочке. Врываюсь без стука.

— Андрей! Я беременна!

Он поднимает голову от бумаг. Смотрит странно. Не радостно. Скорее — испуганно. Потом берёт себя в руки, встаёт, подходит, обнимает.

— Рит, это замечательно. Но... сейчас не время. Ты должна понимать. У меня проект, инвесторы, мы на взлёте. Если сейчас отвлекусь, всё рухнет. Давай подождём годик-другой. Когда встанем на ноги прочно, тогда и родим. Троих… хоть пятерых! Обещаю.

Я смотрю в его глаза и вижу там не любовь к будущему ребёнку, а страх за бизнес. И я соглашаюсь. Я всегда соглашаюсь.

— Ты прав, — шепчу я. — Конечно, прав. Мы подождём.

Мини аборт. Холодная операционная. Безразличные глаза врача. И тишина после. Дома он купил цветов, принёс мой любимый торт. Сказал: «Ты сильная. Мы всё наверстаем».

Я верила. Я ждала. Пять лет ждала. Помогала, поддерживала, была идеальной женой. А он в это время искал ту, которая сможет родить. Молодую, здоровую, с идеальным животом.

Переворачиваюсь на бок. Подушка мокрая от слёз — когда я успела заплакать? Слёзы текут сами собой, я их даже не чувствую.

В голове снова прокручивается сцена в съёмной квартире. Его рука на её животе. Как он гладит — нежно, бережно, собственнически. Он никогда не гладил так осторожно меня. Даже когда носила под сердцем ребёнка. Того, которого он заставил убить.

«Старуха». Это слово жжёт. Мне тридцать три. Я не старая. Я просто... ненужная.

Вспоминаю, как мы познакомились. Мне двадцать семь, ему тридцать пять. Он ухаживал красиво, изысканно. Рестораны, цветы, поездки. Говорил, что искал такую всю жизнь. Что я — его идеал. Теперь я знаю цену этим словам.

Часы на стене тикают мерзко, навязчиво. Тик-так. Тик-так. Время идёт, а я лежу и смотрю в потолок. Мыслей становится всё больше, они путаются, накладываются друг на друга.

Я вспоминаю все его командировки. Как он уезжал и возвращался. Как я ждала. Как грела ужин, накрывала на стол, надевала красивое бельё. А он, может быть, в это время...

Не могу!.. Не хочу думать!

Смотрю на часы. Три ночи. Четыре. Пять.

Под утро, когда за окном начинает сереть, понимаю: я не вернусь домой. Никогда.

Вывод приходит как приговор, который я сама себе вынесла. В ту квартиру, где пахнет им, где его вещи, где наша постель — я не войду больше никогда.

Эта мысль не приносит облегчения. Не приносит радости или злости. Только холод. Липкий, тягучий холод, разливающийся по венам вместо крови.

Я закрываю глаза. Сна нет. Но я хотя бы перестаю думать. Просто лежу и смотрю в темноту.

В соседней комнате кашляет Демид. Наташка возится на кухне, слышен звон посуды. Жизнь продолжается. А моя жизнь закончилась вчера в пять часов вечера в пустой квартире с запахом ванили.

Но что-то внутри, на самом дне, еле слышно шепчет: «А может, только началась?»