Эпилог 2

Евгений

Всё тот же потолок с облезлой краской и желтыми подтёками в углу. Три длинные трещины, которые за те два года, что я провел в этом заведении, только удлинились и расползлись вширь. Запах хлорки, перемешанный с вонью еды, грохот металлических колес по сбитому щербатому кафелю — это разносчица, баба Соня, волочет тяжёлую тележку с завтраком.

Подъём в восемь, отбой в девять. Завтрак в восемь тридцать, но моя палата самая крайняя: пока до меня дойдут, то варево, что зовётся кашей, будет остывшим. А умоют меня ближе к обеду. В интернате, куда определили меня родители, не до сервиса.

Тетя Маша, которая смотрела за мной последние полгода, ушла на больничный. Теперь даже в кресло меня пересаживают ближе к вечеру, если вспомнят.

Отвратительное и унизительное чувство, когда лежишь грязный и неумытый, волновало меня только поначалу. Я ещё пытался ругаться, требовать. Да только бестолку. Помню, как пытался подкупить сиделку, обещая деньги за нормальную еду. Тогда я ещё верил, что родители одумаются и заберут меня домой, что я в этом чертовом интернате только коротаю время до суда. Я был уверен, что братья все решат и придут за мной.

Но вышло как-то не так…

Они пришли, но не забрали меня домой.

— Евгений, — начал папа, избегая смотреть на меня.

О том, что я «красавчик», мне сообщила медсестра, как только меня перевели из реанимации в обычную палату. И добавила, что спасло меня только чудо. А раз спасло, то и жить я должен хорошо. А то, что морда в ожогах и ноги нет, это не важно.

— Евгений, — отец всё-таки удостоил меня быстрым взглядом. — Мы на семейном совете приняли решение, что тебе пора научиться нести ответственность за свои поступки самостоятельно. Поэтому под суд ты не пойдёшь, потому что будешь признан невменяемым. Компенсацию потерпевшим и пострадавшим мы выплатим из твоей доли наследства. Ну и дальше…

А дальше я ожидал чего угодно: что мне наймут сиделку и поселят отдельно от родителей. То, что они не заберут меня в свой дом, я услышал как-то в разговоре в коридоре. Я рассчитывал на лечение за границей, чтобы поставить протез и помочь мне вновь стать на ноги, денег у семьи было достаточно.

— … тебя поселят не в психоневрологическом учреждении, об этом я договорился…

Я облегченно вздохнул. Значит, оплатят пансионат или дом какой-нибудь, где за мной будет уход. Потом можно будет и про операцию поговорить, и про протез.

— … про государственный интернат, где доживают такие инвалиды, как ты. Денег на частный интернат у тебя нет, наследство тоже всё ушло на покрытие компенсации, так что для тебя это единственный вариант.

Отец встал, одернул и без того идеальные, ничуть не помявшиеся, брюки и вышел из палаты. Братья вышли следом, не проронив ни слова, мать и вовсе не удосужилась прийти ко мне.

Я долгое время думал, что это часть их воспитания. Захотели мне в очередной раз показать, что я неудачник, слабак. Но верить в то, что они меня бросили в вонючем интернате, я отказывался.

— Так, ми-и-и-илый, — противно растягивая гласные, бубнила санитарка. — За два года, что ты здесь, никто тебя ни разу не навестил. Поди врешь, что богатый сынок, си-и-ирота-а-а ты казанская.

В ответ на любые фразы в мой адрес я швырялся в санитарок подушкой, пока её не отобрали. Я ругался, отказывался есть, пытался сбежать. Тогда у меня забрали костыли и коляску. Ползком далеко не ушёл, но скатился с лестницы и повредил и без того больной позвоночник. Так я оказался практически прикованным к постели в полной зависимости от настроения санитарок и медсестер.

Бежать мне уже никуда не хочется, я смирился.

Иногда я вспоминаю свою прежнюю жизнь. Брак с Кирой, связь с Василисой. Но вспоминаю так, как будто понарошку. Да, была девочка Кира, хорошая девочка, милая. Да, Вася — огонь, страсть, эмоции через край.

Куда всё делось?

В день свадьбы Киры, о которой мне любезно сообщил Стас, я напился до чертиков, сиганул за руль и помчался в Питер. Меня душила злоба на Киру, Васю, весь белый свет. Ни фирмы, ни денег, ни ребёнка, ничего того, о чём я мечтал, к чему стремился. Отец отказался помогать с новой идеей, Василиса вообще пропала: продала квартиру и исчезла.

Уехал я недалеко. На мокрой дороге я зацепил туристический автобус и выскочил на встречку. Лобовое столкновение с легковушкой.

Я так хотел сдохнуть в тот же момент, но мне не дали. Откачали, заштопали лицо, израненное осколками, отрезали ногу, передавленную торпедой. Заставили жить…

Первое время в интернате покончить с собой не хватило смелости, потом стало всё равно…

— Лежишь, ирод! — громко гаркает баба Соня. — Мог бы и сам доползти. Лежишь здесь здоровый, прикидываешься.

Она с размаху брякает на тумбочку рядом со мной тарелкой, бросает ложку и сухарь. Стакан с чаем ставит аккуратнее, если разольётся, ей же потом и убирать.

Дверь в палату с грохотом закрывается, я лежу. Я привык есть эти помои, привык к крикам и оскорблениям. Единственное, к чему я не привык, так это к одиночеству. Сосед, с которым я делил палату пару лет, ушёл домой. Ну как ушёл, увели. Внуки. Под руки подхватили и увели. Дочь его сдала в интернат, а внуки не знали, в другой стране жили. Но вот приехали, нашли и забрали деда, старого, немощного, но забрали.

Я остался в палате один…

В обед баба Соня забирает мой нетронутый завтрак и ворчит; суп чуть тёплый, и даже пахнет супом, а не половой тряпкой, но правая рука совсем не слушается, а левой я ем, проливая часть на одеяло. Санитарка опять ворчит, но помогать не спешит. Жду-не дождусь свою тётю Машу.

— Я тебе не Машка сердобольная. Некогда мне. Это она, барыня, на одну ставку работала, у ней пенсия хорошая и дети помогали. А я одна. Так что сам справишься, а нет, так поголодаешь. Говорят, это полезно.

— А когда тетя Маша выйдет? — Обычно я молчу, мне лень открывать рот и ответ придумывать тоже лень.

— Так кто ж знает. Может, и не выйдет совсем. Сердце ж у ней. — Баба Соня отворачивается и идет к двери, приговаривая: — А у нас, что, не сердце…

Без тети Маши тяжело, хотя и это меня уже мало волнует.

— Лежишь, ирод? — заглядывает в приоткрытую дверь лохматая голова бабы Сони.

Отвечать что-либо не считаю нужным, даже не отрываю взгляд от потолка.

— Посетительница к тебе.

Первая мысль: мать. Но в палату бочком, как можно дальше от бабы Сони, протискивается Василиса.

Постарела, определенно. Нет того лоска, одежда простенькая, прическа так себе, морщины. Но взгляд такой же надменный, хотя без огонька. Я прислушиваюсь к себе и отмечаю удовлетворение: Вася не выглядит счастливой. И это радует…

— Да-а-а, — протягивает Вася, останавливаясь рядом с койкой. — Не ожидала…

— Я тебя тоже.

Мы молчим. Мне просто нечего сказать, а спрашивать, зачем она явилась, нет необходимости, и так всё ясно: поиздеваться, слить яду.

Вася, наклонив голову к плечу, пристально рассматривает мои шрамы на лице, потом переводит взгляд на ноги под одеялом.

— Ходить можешь?

— С костылями, — равнодушно отвечаю. — Но в переход просить милостыню не пойду.

Есть у нас одна ушлая санитарка, подработку всем устраивает, процент с этого имеет. Да и инвалиды не в накладе. На реальные деньги хоть еды можно купить. Но я не видел в этом заработке смысла. Зачем?

— Хм. Много и не дадут с такой-то рожей. А за пятак стоять нет смысла. Я заявление напишу, со мной поедешь.

— Куда? — что-то похожее на давно умерший интерес шевелится в груди.

— Домой не позову. У меня дочка. А вот к Катьке в деревню могу отвезти. Там флигель маленький. Тебе самое то. Я узнала, судимость твоя погашена. Так что ничего тебя здесь не держит.

— Какая Катька? Какая деревня? Ты что опять придумала? — вяло ворочаю языком. Хочу, чтобы Вася ушла.

Василиса вздыхает и присаживается на колченогий стул возле кровати. Раньше она бы и не взглянула на него, а тут села, не раздумывая.

— Катька — сестра моя. Она за Кешкой смотрела, когда он болел. Дом в деревне им от бабки достался. Зимой мы там не живём, только летом детей привозим. Вот и будешь присматривать за домиком, протапливать. Соседа найдешь, чтоб снег почистил. Денег платить не буду. Но у тебя пенсия, я узнавала. И продукты буду привозить. Согласен?

— Зачем это тебе? — ожидая, что сейчас Василиса рассмеется мне в лицо и заявит, что это шутка, все же спрашиваю с надеждой.

— Мне не за чем. Мне на тебя вообще плевать. Но я обещала Кеше. А свои обещания я выполняю…

Конец