Эпилог 1

Эпилог 1

Василиса

За окном льет дождь. Плед манит уютом. А Нина плачет. Хочет гулять. Я весь день работала на дому, поэтому ни разу не выходила. В нашей съемной студии даже балкона нет, чтобы выставить наружу коляску. Гребаный десятый этаж и не менее гребанный лифт, который решил сломаться сегодня утром.

Но дочь хочет гулять. Тем более дождь идёт на убыль, скорее всего закончится в течение часа. Врач прописал много прогулок, чтобы хоть как-то поправить ее здоровье. Будь я дурой, поверила бы. Знаю, что девочка растет болезненной. Я убиваю на лекарства и врачей огромные суммы.

Самыми страшными и тяжелыми были первые десять месяцев, когда было неясно, есть ли перспективы или стоит опасаться самого худшего. Врачи пугали меня, что Нина не научится держать головку, не поползет и не встанет, не заговорит в будущем. Вечная фраза этих придурков в белых халатах про то, что пока не понятно, сохранен ли интеллект. Плюнув на все их прогнозы, я тащила Нину изо всех сил. Массажи, электорофорезы, витамины, лекарства, бассейн, соляные пещеры. Очень кстати пришлись деньги, которые назначила Кира на лечение Нины. Я отчитывалась за каждый потраченный рубль перед адвокатом и поначалу злилась. Но когда Нина поползла, загукала и встала в кроватке, я заревела от облегчения и даже попыталась связаться с Кирой. Стас тогда пресек все мои попытки.

Тяжело вздыхаю. Спина болит уже от этих хождений, Нина не спит ночами, зубы. Хотя все же стало полегче, чем первые полгода ее жизни. Никогда бы не подумала, какая мука это материнство. С Кирой так тяжело не было. Хотя что я помню из того времени? Кучу нянек, прислуги и полный релакс. Кира была где-то на периферии. А тут то животик крутит, то температура поднялась, то зубы, то слюни.

Бегло наношу макияж. Вдруг кто встретится знакомый, а я не только без груди, но и совсем не при параде? Нельзя так. Никто не должен знать о моих проблемах.

Жалею вообще, что тогда дернулась на оглашение завещания. Зря. Хотела, чтобы она сестру увидела, пожалела. Кирюша, она у меня добрая. Но и доброты есть предел.

Я была для неё плохой матерью. Должна чувствовать вину, но… не чувствую. Мне просто всё равно. Наверное, сейчас даже легче стало, что мы не общаемся. Я сбросила ту маску, которую носила всю жизнь. Головой я понимаю, что не должно быть так. Но так есть. Ведь я гребаная пародия своей несчастной матери-алкоголички. Видимо, равнодушие к детям у меня от неё. Вообще, по-хорошему, такие, как мы, не должны рожать детей. Зачем плодить несчастных людей, которые будут всю жизнь искать счастья?

А счастья-то нет.

Впрочем, пока я искала хоть какую-то работу, решила навести справки о своих братьях и сестрах. Выросли ли они людьми или стали такими же моральными уродами, как я? Может, кто-то тоже в бизнесе поднялся, я могла бы выступить консультантом и подзаработать.

Информацию нашла не обо всех. Заинтересовала меня только самая младшая сестра. Ей повезло: её усыновили, назвали Катей. Право, я уже и не помню, какое у неё настоящее имя. Она держит крошечное кафе, в котором проходят живые джазовые концерты. И фамилия у неё, как у Кеши когда-то была: Смирнова. Хотя Смирновых на свете много.

Не терпиться увидеть её кафе! Возможно, я смогу раскрутить это место. Мне просто нужна хорошая идея.

Собираю Нину, сама натягиваю некогда красивые вещи. Теперь они висят на мне без пышной груди, да и в весе я потеряла.

До кафе сестры идти минут сорок. Квартиру в центре снять я не смогла — все же надо было сберечь средства от продажи квартиры для какого-нибудь удачного стартапа, — поэтому теперь приходится много ходить пешком. Машину я продала в первую очередь, хотя потом жалела, когда с Ниной по врачам моталась в такси и на метро. Сейчас уже полегче, да и Нине полезно дышать свежим воздухом.

Еще я открыла, что так бывает, когда в дождь тебя случайно окатывает из лужи проехавшая мимо машина. А ты в белом кашемировом пальто. МатерИ козла, не матерИ, ничего уже не поделать. Даже номер запомнить не успела. Нет, можно, конечно, выяснить, только месть мелкой гниде слишком дорого мне обойдется.

Я опять считаю деньги, каждый рубль и каждую копейку…

Какие-то люди бредут навстречу и выглядят счастливыми, несмотря на погоду. Иногда мне так хочется остановить их и спросить: в чем ваш секрет? Что там за таинственный последний ингредиент, который делает вас счастливыми? Увы, ответ ускользает от меня.

Наверное, эти люди просто глупы. Ведь счастья нет.

У меня все было: семья, деньги, классные любовники, свое дело. Но ничего из этого не удовлетворило меня, не оставило тот неизгладимый след, который бы успокаивал меня сейчас. Всё в жизни попробовала, провела дни красиво, а теперь сижу и вспоминаю об этом с улыбкой на лице.

Нет! Нет! Нет! И еще раз нет!

Ещё ничего не закончено. Мы повоюем.

Только бы здоровье не подкачало. А то уже сердце барахлит, кашель дурацкий появился.

Чувствую себя рыбиной, которую выбросило на берег. Без шансов на спасение.

У кафе, на удивление, столпотворение. Молодые девушки перешептываются между собой, сжимая в руках темные флаеры. Ничего не понятно, но очень интересно.

Огибаю очередь, вроде мне не сюда, беру Нину на руки и в последний момент прямо перед входом тараню толпу коляской. Я специально крепкую купила, так и знала, что прорываться придется где-нибудь. В метро вот очень помогает.

— Эй, куда лезешь?! — возмущаются в толпе.

— Я женщина с маленьким ребенком, мне принято уступать дорогу! — восклицаю громко. Против коляски лезть никто не решается.

— Долбанутая! — летит в спину, но я уже скрылась в помещении кафе.

Мест за столиками не осталось, только у барной стойки. А мне и лучше, туда проще коляску подкатить. Музыканты на разогреве играют приятную музыку. Нина засыпает за пять минут. Она на ходу всегда хорошо спит.

— Вам что? — спрашивает подошедший бармен. С чисто мужским любопытством рассматривает меня. Губы сами растягиваются в соблазнительной улыбке, от которой парниша нервно сглатывает.

А я не растеряла квалификацию. На парнишу действует.

— Мне только воду со льдом, — произношу томно и подмигиваю. Бармен теряется и бежит выполнять заказ.

Лениво оборачиваюсь на сцену. Наконец-то пришел пианист. Он просто сидит боком к залу, держа руку на клавишах, как будто собирается с мыслями, чтобы создать идеальную музыку. Он погружен в себя настолько, что даже на расстоянии понимаешь — это создание с другой планеты, где нет места боли, грязи и денежным отношениям.

Меня охватывает странное смущение. Я почему-то вспоминаю Кешку. Так бывает, придет мне на память его лицо, и я в который раз подумаю, за что я так с ним поступила? Наверное, только о разрыве с ним я жалею по-настоящему.

Раздаются первые аккорды, меня захватывает мгновенно. У пианиста талант! Даже не сразу замечаю стоящую рядом со мной женщину, которая в упор меня рассматривает, скрестив руки на груди.

Лишь когда она откашливается, я поворачиваюсь и вдруг понимаю, что вижу собственную копию, только моложе и проще что ли. Без лоска, без вызова.

— Катя? — догадываюсь.

— Вася, — кивает она в знак того, что узнала. — Какими судьбами?

В тоне её совсем нет дружелюбия и радости от воссоединения родственных душ. Было бы глупо рассчитывать на большее.

— Решила познакомиться, — стараюсь улыбнуться дружелюбно.

— Похвально. Познакомилась? Теперь можешь быть свободна! — фыркает Катя. Я вообще не понимаю её настроя.

— Я пришла послушать музыку, и мне плевать, рада ты мне или нет, — надменно произношу.

Значит, бизнес в этой кофейне мы вместе развивать не будем. Печально.

— Эй, Кей, ты бы знал, кто к нам пожаловал, — раздается у сцены голос Кати. — Звезда наша юродивая. Василиса прекрасная.

Пианист замирает. Медленно оборачивается.

Даже если бы прошло сто лет, я бы все равно узнала его! Прошло больше двадцати лет, а волосы Кеши только тронула седина, сделав его еще более привлекательным. На подбородке щетина и толстый шрам, где не растут волосы. Кудрявая челка падает на лоб с бороздами морщин и, кажется, тоже со шрамами.

Кеша смотрит на меня в упор, но как будто не видит.

Я думала, даже когда-то тайно мечтала, что случись наша встреча, он побежит ко мне, обнимет, скажет о том, как сильно жалеет, что не вернул меня тогда.

А он сидит, не шелохнувшись.

Меня вдруг огнем прошибает. Смирнов Иннокентий. Смирнова Екатерина.

Я поспешно хватаю коляску и грубо проталкиваюсь на выход, хотя народа в кафе уже очень много, не пропихнуться.

Впервые за много лет я плачу. Мне становится так сильно обидно, что он опять стоит. А мог бы пойти мне навстречу! Мог бы остановить меня сейчас… И тогда, в прошлом. Если бы только он нашел меня, если доказал, что счастье существует и я никогда не буду одна!

Но…

Везде это гребаное но.

Уже почти на выходе мне перегораживают путь не проникшиеся фразой люди, что “я же мать”. Ну или толпе просто некуда отступать.

— Удивительно, какой талант! При том что Кей совсем слепой! — щебечут рядом девчушки.

Я останавливаюсь резко. В меня кто-то врезается, но я этого не замечаю.

— До начала концерта осталось пять минут! — объявляет Катя.

Я же понятия не имею, что случилось с Кешей после того, как я уехала. А вдруг… я разрушила его жизнь?

Внутри что-то скорвырнулось, как будто наждачкой прошлись по старой болячке. Я наконец увидела себя со стороны и поняла, нет, осознала, что это я виновата в том, во что превратилась моя жизнь.

Ни мать, ни Саша, ни Кеша, ни Кира.

Никто из них. Только я сама.

Да, прошлого не вернуть, мозги другие себе не вставить. Но извиниться я могу сейчас. Возможно, уже поздно. Возможно, он меня не простит. Камень с моей души уже не сбросить, я это понимаю. Попытаться стоит.

Сложнее пробиваться к сцене, чем уходить.

Я была бы не я, если бы не смогла.

— Три минуты!

Огибаю сцену, оставляю коляску сбоку. Отыскиваю взглядом Катю. Она недовольно кривится, но подходит к Нине, заглядывает в коляску. Я подхожу к сцене. Кеша вновь сел за пианино, но стоит мне приблизиться, как он резко выпрямляет спину.

— Кеш? — зову тихо.

Он встает.

Идет ко мне.

— Вася? — в его голосе грустная улыбка.

— Я, — соглашаюсь и иду к нему навстречу.

Он касается моих рук.

— Я хотела извиниться.

— Я давно простил тебя.

— Хорошо, теперь я уйду спокойно.

— Зачем тебе уходить? Останься и послушай хорошую музыку.

— Я не могу. Катя меня сейчас испепелит взглядом.

— Что же ты натворила, девочка?

— Тебе лучше не знать.

— Ты замужем?

— Нет.

— Катя моя сводная сестра. Отец удочерил её, когда ваша мама умерла.

— Ты женат?

— Нет.

— У меня ребенок. И гребаная разрушенная мною жизнь.

— Останься. Хорошая музыка греет замерзшие души.

***

Спустя четыре года.

Никогда раньше не привязывалась к датам, событиям. А теперь для меня так много значит пятое апреля. Умер Кеша… Мы провели с ним по-настоящему счастливое время, правда, всего только год. Он отговорил меня строить бизнес, убедил найти работу попроще. С деньгами, конечно, было трудно, зато я видела первые шаги Нины, слышала её первые слова и поняла, что вот оно счастье.

Сегодняшний день примечателен не только этим. Кира согласилась со мной встретиться. Я добивалась этого. Вдруг ощутила потребность поговорить с дочерью.

Мне нет ни одного слова для оправдания. Я просто хочу сказать, что это я одна во всем виновата.

Я специально приехала в Питер, оставила на день Нину с Катей. Они ладят, и на сестру можно положиться, хотя она меня и не приняла в свою семью, для Нины сделает всё, что угодно.

Я замечаю Кирину семью издалека. Маленькую девочку ведет за руку высокий симпатичный мужчина с серьёзным взглядом. Он то и дело нагибается и отходит в сторону, потому что малышка хочет что-то показать на газоне. Сзади них идет Кира. Кажется, она опять беременна.

Я выхожу из тени, иду к ним. Кира замечает меня и резко останавливается. Ее муж тут же реагирует, подходит к ней, закрывает собой и что-то говорит. Кира отрицательно качает головой и выходит из-за его плеча. Девчушка рассматривает меня с любопытством, но без страха. Чего ей бояться с таким папой?

Делаю ещё несколько шагов вперед. Кира отходит от семьи и движется мне навстречу. Между нами остается метров десять, когда она останавливается.

— Что ты хотела? — спрашивает строго.

И тут меня прорывает. Я даже речь когда-то писала, думала, что скажу всё. А сказала даже больше. О детстве, о собственной глупости, о том, что сожалею.

Я могла бы быть самой счастливой женщиной столько лет своей жизни, но выбрала всего лишь один год.

Кира слушает, не проронив ни слова. Я не могу понять эмоций на её лице.

— Я не буду тебя беспокоить больше, — обещаю честно. — У меня только один вопрос: ты сможешь простить меня?