Глава 20. Она

Какими словами я себя ругаю, это не передать… Не описать чудовищное чувство вины, которое придавливает бетонной плитой и размазывает в кровавую лепешку.

У сына повреждена рука, ему накладывают швы, и меня трясет.

Трясет от его рева, вид крови вызывает панику.

Даже если рана пустяковая, я всегда болею за сынишку всем своим сердцем, которое, кажется, разрывается от мучительной агонии.

Когда у Марка не остается сил на громкий рев, и он всего лишь всхлипывает, в моих ушах продолжают звенеть его крики и слезы…

Время словно застыло на месте и не движется, пока сынишке накладывают швы и фиксируют руку из-за вывиха. Кисть опухла, и Марк сквозь слезы сообщает, что не чувствует пальчики. Врач успокаивает, что это типичный симптом при вывихе, но для меня каждая мелочь — существенна и принимает глобальные, пугающие масштабы.

— Ну все, герой! Готово! — хлопает по плечу сынишку врач из травмпункта. — Ты маму больше напугал, чем сам испугался. Смотри, какая бледная?

Всхлипывающий Марк переводит взгляд на меня:

— Мама, тебе стлашно?

— Очень, — признаюсь честно.

— Не бойся, влач сказал, все, — гладит меня по плечу здоровой рукой сынишка.

От этого мои слезы снова хлынули потоком, но теперь уже с облегчением.

Однако на этом неприятности не закончились. Мало того, что сынишка серьезно повредил руку, заработав вывих кисти и распоров мягкие ткани об острый край, так мной еще и заинтересовались органы правопорядка.

Когда позвонил мужчина, представившись полицейским, я струхнула не на шутку. Ему потребовались подробности произошедшего, он уточнил адрес и пообещал, что приедет.

Его фамилия мне показалось знакомой, но я никак не могла вспомнить, где раньше слышала ее.

Голова совсем не соображает от страха.

Отправляемся с сынишкой обратно на такси и на протяжении всей дороги я не свожу взгляда с сынишки, постоянно испытывая потребность коснуться его кончиками пальцев или поцеловать. К счастью, сынишка еще в том возрасте, когда ласки принимает с удовольствием.

Страх отпускает неохотно, он вцепился в горло мертвой хваткой…

Не могу не думать о том, какая я плохая и невнимательная мать. Отвлеклась на разговор с мужчиной, зная о том, какой Марк непоседа!

За ним глаз да глаз нужен…

Дались мне эти мужчины, думаю с досадой на саму себя. Самый главный, важный и любимый мужчина в моей жизни — это крохотный сынишка, и он сидит рядом со мной, а остальное — совершенно неважно!

Вот чего мне стоило не отходить от этого сладкого крохи не на шаг?!

Никак не могу успокоиться. В голове эхом звенит плач Марка, и пусть он уже не плачет, даже закемарил, убаюканный ездой в машине, но я варюсь в вязком густом сиропе осуждения и обвинения самой себя.

Самый страшный судья — собственная совесть, которой у меня в избытке…

***

Не передохнуть. Едва приехала и уложила Марка спать, как поступает звонок от полицейского, приходится пригласить его в квартиру, потому что Марк при перекладывании в кровать начал вести себя беспокойно и похныкивать.

Я подождала, пока он уснет и только потом вышла. Все это время полицейский терпеливо ждал, потом он начал составлять протокол с моих слов и вдруг усмехается.

— Мда, Евгения…

От его строгого тона я покрываюсь холодным, липким потом…

Едва живая…

— Что, страшно? — зыркает на меня из-под фуражки полицейский.