Глава 37. Она

Глаза сына светились, как две яркие звездочки, он смотрел то на меня, то на Давида, повторив вопрос:

— Это папа?

Прикрываю глаза, за несколько ударов сердца вспомнив и прожив все, что было связано с Давидом. От самого начала и до сегодняшнего момента. Как бы я себя ни уговаривала, что мне на него плевать, что ему нет места в нашей жизни, но у нас — сын — общий сын, которому в равной степени нужны и мама, и папа.

Давид тянется к Марку, и я очень придирчиво наблюдала за Марком, его поведением. Я искала подвох, но не находила его. Поэтому у меня сейчас нет ни одной причины, чтобы солгать или в очередной раз спрятать голову в песок.

И Марк, и Давид ждали моего ответа.

Давид, кажется, даже перестал дышать, молчал, предоставив мне самой право решать, говорить сейчас Марку правду или повременить, или, может быть, не сказать совсем?

Я оценила это. Действительно, оценила.

Это было уже не в первый раз, когда Давид смиренно прятал свой непростой характер и пытался сгладить острые углы.

Но именно сейчас я оценила это по достоинству.

В моем сердце стало на одну капельку чуть больше доверия, чем до этого…

Поэтому я обняла Марка, прижала его к себе и поцеловала в макушку.

— Да, Марк. Дядя Давид — твой папа.

— Настоящий?

— Самый-самый настоящий, — подтверждаю я.

Давид поправил пальцами прическу, которая была идеальной, его глаза засверкали, словно увлажнившись.

— Почему ты не с нами? — задал вопрос Марк, адресовав его Давиду.

Ох, малыш… Такой маленький, но такие серьезные, глубокие вопросы задаешь.

— Так вышло, Марк, что давным-давно, еще до твоего рождения, мы поругались. С твоей мамой. По моей вине, — говорит Давид. .

— Ты обидел маму? — удивляется Марк. — Я думал, ты халоший.

Марк пригорюнился и надул губы, раздумывая.

— Ты говолил ей, плости? — уточняет дальше сынишка довольно важным тоном.

— Говорил, — вместо Давида отвечаю я.

У самой голос дрожит и сердце перехватывает на лету.

— А ты плостила?

Теперь мой черед давиться молчанием и смотреть на Давида, даже не зная, что сказать: я больше не злюсь. Он был гневливым, порывистым, злым… Я ошибалась и дала себя где-то даже запугать. Он не стал моей защитой и поплатился за это тотальным одиночеством, невозможностью быть отцом своего сыну.

Только сейчас я в полной мере осознаю, чего Давид лишил сам себя — искренности, вот этой беззаветной и чистой любви ребенка к своему родителю. Пусть у меня не было такой яркой и красивой жизни в дорогих интерьерах, как у Давида, но было то, что не купишь ни за какие деньги.

Теплые обнимашки, сладкий, родной запах, много-много счастливых моментов: первая улыбка, смех, шаги… Первые тревоги после разбитой коленки и первый выученный стишок из двух строчек!

Первые победы, и всюду рядом была я, но не Давид.

Давид жадно и подробно расспрашивал меня о жизни Марка, и я понимала, что он пытался вписать себя хотя бы мысленно в эти реалии, но не мог. У него бы и не получилось это сделать.

Я и сынишка были всегда вместе, но Давида в нашей жизни просто не было и, если я захочу или стану препятствовать, то его и не будет.

Вот так легко можно стереть, словно ластиком, роль Давида в жизни моего сына или оставить его.

Может быть, я и простила Давида где-то в глубине души. Не все, но глупость и слепоту простила…

Наверное, тогда никто из нас не мог поступить иначе. Мы были слишком бескомпромиссные и напитанные ложью, дурманом.

— Сейчас мы с твоим папой снова пытаемся… дружить, — говорю нейтрально.

— То есть папа будет жить с нами?

— Не все так просто, Марк.

— Длужить неплосто, но ты сталайся, — просит Марк, посмотрев сначала на Давида и потом на меня.

Его непосредственность сгладила неловкость, и потом, лежа в постели, перед сном, я вдруг поняла, какой огромный камень свалился с моей души.

Где-то там, в глубине, меня терзало желание рассказать Давиду о сыне! Под обидами и уверенностью, чтобы предателю ничего не стоит знать хоть что-то обо мне, все-таки было желание… Да, было. Я его игнорировала и давила безжалостно!

Но мне поначалу хотелось, чтобы Давид узнал и пожалел, чтобы локти грыз, страдая, чего он лишился.

Теперь Давид узнал, и мучается, и тянется, и сам себе дает по рукам, чтобы не спешить, но его терзания, такие понятные и сильные, не делают меня счастливее.

Я не злорадствую над ним и, наверное, не смогла бы.

Его душевные муки просто примиряют меня с действительностью и дают понять его чуть-чуть больше, чем раньше.

Мне всегда нравилось то, какой он — порывистый, сильный, смелый… Способный на безумные поступки, готовый идти ради своих интересов до конца. У такого характера не могло быть и обратной стороны медали — местами Давид мог быть слишком поспешен на неправильные решения и слеп в злости и ярости. Ломать легче, чем построить.

Мне кажется, каждый из нас вынес свои уроки...

Причем, корни их уходят вглубь наших жизней, а у каждого поступка целая цепочка событий.

Я не готова впустить Давида в свою жизнь, как мужчину, но не буду против его общения с Марком…

***

Мы договорились, что Давид приедет, и Марк его ждал целую неделю, всем-всем рассказывал, что у него есть папа.

Однако в назначенный день Давид не приехал и даже не позвонил.

Телефон отключен.

Марк горько рыдал целый вечер, и я с трудом уложила его спать, а потом… когда я поклялась, что больше не захочу слышать ни одного слова от гнусного предателя, позвонили его родители.

Со слезами в голосе...