Глава 29

Достаю телефон, набираю номер Виктории. Она отвечает на первом гудке.

– Игорь? Ты решил помочь?

– Как он?

– Плохо. Очень плохо. Температура под сорок, судороги начались. Врачи говорят, если пункцию не сделать в ближайшие часы...

Голос обрывается. Слышно, как она плачет.

– Где ты сейчас?

– В коридоре реанимации. Жду, когда разрешат зайти.

– Я сейчас приеду.

– Правда? Ты поможешь?

– Не знаю. Приеду, посмотрю.

Еду обратно в больницу, поднимаюсь в отделение реанимации. В коридоре на пластиковом стуле сидит Виктория. Выглядит ужасно – растрепанные волосы, заплаканное лицо, мятая одежда. В руках держит детскую игрушку – плюшевого медведя.

Она видит меня и вскакивает.

– Игорь! Спасибо, что приехал!

Бросается ко мне, пытается обнять, но я отстраняюсь.

– Как дела? Что говорят врачи?

– Говорят, подозрение на менингит. Нужна срочная пункция, чтобы подтвердить диагноз и начать лечение. Но за нее нужно доплатить.

Менингит. Я помню, в детстве от этой болезни умер сын наших соседей. Мальчику было три года, заболел внезапно, через неделю его не стало.

– А если не делать пункцию?

– Будут лечить вслепую, наугад. Врач сказал, шансы выжить – пятьдесят на пятьдесят.

Пятьдесят на пятьдесят. Мой сын может умереть с вероятностью пятьдесят процентов, а я колеблюсь из-за тридцати тысяч рублей.

– Где заплатить деньги?

– В кассе больницы. Я уже узнавала.

Иду к кассе, плачу за процедуру. Тридцать тысяч рублей за жизнь ребенка. Когда оплата проходит, чувствую странное облегчение. И одновременно панику – я снова вовлекся в эту историю.

Возвращаюсь к Виктории. Она плачет от благодарности.

– Спасибо! Спасибо тебе! Я знала, что у тебя есть сердце!

– Это не значит, что между нами что-то изменилось, – говорю я жестко. – Я заплатил за процедуру, и на этом все. Больше никаких претензий.

– Конечно, конечно! Просто... может быть, захочешь его увидеть? Когда разрешат?

Увидеть. Посмотреть на мальчика, который лежит в реанимации. На ребенка, от которого я отказался, но за жизнь которого только что заплатил.

– Не знаю.

Мы сидим в коридоре, ждем результатов пункции. Виктория рассказывает о том, как Алеша заболел, как температура поднималась, как он плакал от боли. Слушаю и представляю картину: молодая мать одна с больным ребенком, никого рядом, кто мог бы помочь.

– Виктория, а почему ты не вышла замуж? Нашла бы мужчину, который стал бы ему отцом.

Она горько смеется.

– Кому нужна женщина с чужим ребенком? Да еще с такой репутацией – любовница женатого, которую бросили беременную. Знаешь, что обо мне пишут в интернете?

Не знаю и не хочу знать. После того скандала в СМИ, наверное, досталось не только мне, но и ей.

– А что ты планируешь делать дальше? С работой, с деньгами?

– Не знаю. Работать толком не могу – ребенок маленький, болеет часто. Няню нанять не на что. Родители помогают, как могут, но у них самих пенсия копеечная.

Классическая ситуация матери-одиночки. И я отчасти в этом виноват. Не в том, что она родила ребенка – это ее выбор. А в том, что создал ситуацию, при которой она воспитывает его одна.

Через час выходит врач – женщина лет сорока, в белом халате.

– Родственники Морозова Алексея?

Мы встаем. Виктория хватает меня за руку.

– Результаты пункции готовы. К счастью, менингита нет. Но есть серьезная вирусная инфекция, которая дала осложнение на нервную систему. Будем лечить, но ребенку нужен постоянный уход, наблюдение.

– Он поправится? – спрашивает Виктория дрожащим голосом.

– При правильном лечении – да. Но процесс длительный, потребуется много времени и средств.

Много времени и средств. Опять деньги. Я заплатил за одну процедуру, но это только начало.

– А можно его увидеть? – спрашиваю я неожиданно для себя.

Врач смотрит на меня внимательно.

– Вы кто ребенку?

Снова этот вопрос. Кто я ему?

– Отец, – отвечаю против собственной воли.

– Тогда можно. Но недолго, он очень слаб.

Мы проходим в реанимацию. Маленькая палата, медицинское оборудование, мониторы. И посреди всего этого – крошечная кроватка с еще более крошечным ребенком.

Алеша спит. Бледное личико, темные волосики, длинные ресницы. К ручке подключена капельница. Дышит часто, поверхностно.

И в этот момент что-то переворачивается у меня в груди. Этот ребенок – мой сын. Моя кровь, мои гены, мое продолжение. Неважно, какие документы я подписывал, неважно, сколько денег заплатил. Связь между нами никто не отменит.

– Он похож на тебя, – шепчет Виктория. – Особенно когда спит.

Да, похож. Тот же упрямый подбородок, тот же разрез глаз. Маленькая копия меня, лежащая под капельницами в больничной кроватке.

– Как долго он болеет?

– Уже месяц. Сначала думали, обычная простуда. Но температура не спадала, начались судороги...

Месяц. Месяц мой сын болел, а я даже не знал об этом. Жил своей жизнью, строил планы, работал, а он страдал.

Стою и смотрю на спящего ребенка. Хочется протянуть руку, дотронуться до него, но не решаюсь. А вдруг он проснется? А вдруг испугается чужого человека?

Хотя я ему не чужой. Я его отец, даже если от него отказался.

– Нам пора, – говорит медсестра. – Ребенку нужен покой.

Выходим в коридор. Виктория снова плачет – от облегчения, что диагноз не самый страшный, от усталости, от нервного напряжения.

– Игорь, спасибо тебе. Если бы не ты...

– Хватит благодарностей, – перебиваю резко. – Я сделал то, что должен был сделать. Но это не меняет наших договоренностей.

– Каких договоренностей?

– Я не его отец. Юридически. И не собираюсь им становиться.

Виктория смотрит на меня с недоумением.

– Но ты же видел его. Он твой сын...

– Нет, не мой. Я заплатил за лечение из... из человечности. Но на этом все.

– Игорь, ты не можешь так! Он нуждается в отце!

– А мне не нужен сын! – говорю я слишком громко.

В коридоре поворачиваются головы. Медсестры смотрят на нас с осуждением. Понижаю голос:

– Виктория, я ясно выразился полгода назад. Ничего не изменилось.

– Но ты же заплатил за лечение! Это значит, что ты не безразличен к нему!

– Это значит, что я не могу спокойно смотреть, как умирает ребенок. Любой ребенок. Это не делает меня его отцом.

– Тогда зачем ты приехал? Зачем согласился его увидеть?

Хороший вопрос. Действительно, зачем? Из любопытства? Из чувства вины? Или из-за того, что где-то глубоко внутри все-таки признаю его своим сыном?

– Я хотел убедиться, что ты не врешь о его состоянии.

– И убедился?

– Убедился.

– И что теперь?

– А теперь ты больше мне не звонишь. Лечи ребенка, воспитывай, ищи ему отчима. Но меня оставь в покое.

Поворачиваюсь к выходу, но Виктория хватает меня за рукав.

– Игорь, подожди! А если понадобятся еще деньги на лечение? Если придется ехать в Москву, в специализированную клинику?

Специализированная клиника в Москве. Это может стоить сотни тысяч, миллионы рублей.

– Это твои проблемы.

– Мои? Игорь, это ТВОЙ ребенок! Твоя ответственность!

– У меня нет детей, – говорю я твердо. – И нет никакой ответственности, кроме той, которую я сам на себя беру.

– Хорошо, – голос Виктории становится холодным. – Тогда я сама решу свои проблемы. Обращусь к журналистам, расскажу, как отец отказался помочь умирающему сыну. Посмотрим, как это отразится на твоем бизнесе.

Угроза. Опять шантаж. Она никогда не изменится.

– Делай что хочешь. На репутацию мне плевать.

– Правда? А на несколько миллионов убытков тоже?

– И на убытки тоже.

Но это ложь. Бизнес и так едва держится после прошлогоднего скандала. Новая волна негативной прессы может его добить окончательно.

Но я не могу всю жизнь жить под угрозой шантажа. Не могу каждый раз, когда у нее появляются проблемы, решать их за свой счет.

– Виктория, делай что считаешь нужным. Но из моей жизни исчезни навсегда.

Выхожу из больницы, сажусь в машину. Руки дрожат, когда завожу двигатель. В зеркале заднего вида вижу здание больницы, где лежит мой... НЕ мой... где лежит ребенок, которого я оставляю во второй раз.

Еду домой и всю дорогу думаю о том, что произошло. Я снова дал себя втянуть в эту историю. Заплатил деньги, увидел ребенка, почувствовал к нему что-то... отцовское.

И сразу же испугался этих чувств. Испугался ответственности, обязательств, необходимости изменить жизнь ради чужого... НЕ чужого... ради сына.

Забуду и буду жить дальше. Как жил до этого. Без сына, без обязательств, без права называться отцом.

И может быть, когда-нибудь это перестанет болеть.