Глава 22. Она

Роман, кажется, даже не догадывается, какую боль он мне сейчас причиняет.

Невозможно убить любовь за одну секунду. Может быть, у кого-то и получается это сделать, но только не у меня.

Я все еще люблю этого негодяя, мерзавца и подлеца, сердце все еще болезненно сжимается от каждого его слова.

Они словно удары.

Он бьет наповал.

Но я не доставлю ему удовольствия видеть и понимать, как мне больно. Я буду кусать и жалить его в ответ.

Пусть он отравится ядом моих слов.

Он не заслужил другого финала, я не буду той, кто скромно уйдет в сторону и будет вытирать слезы умиления от того, что он счастлив с другой, нет.

Хотел по-хорошему, тогда надо было сначала расстаться, и, возможно, тогда я бы говорила иначе.

Но только не сейчас.

Раненное животное будет огрызаться до последней капли крови, а он ранил меня… глубоко.

Очень глубоко.

— Приду ли я? О, разумеется. В качестве свадебного подарка принесу тебе коробку с твоими таблетками и методичку о том, какие пилюли тебе помогают от поноса и геморроя.

— Сука!

— О, я буду щедрой сукой. Дополнительно я тебе подарю запись к годному сексопатологу и психологу. Или, может, лучше сразу к психиатру?

— ЧТО?! — рычит зло Рома. — Для чего?!

— Чтобы тебя проконсультировали по поводу отношений с девчонкой, которая тебе в дочери годится. Не было ли у тебя каких-то отклонений поведения еще и в сторону нашей дочери?

Меня несет.

Очевидно, последние сказанные слова были точно лишними, и Рома замолчал.

Тишина стала гнетущей.

Я сказала такие слова, которые простить нельзя.

— Дрянь. Тебе самой не противно от того, что ты сейчас сказала? — спрашивает он.

Противно.

Противно и жутко, до чего можно дойти в желании сделать больно в ответ, произнести такую ахинею, за которую стыд прожигает до самого нутра.

— Извини, это было лишнее, — говорю сухо.

— Можешь не извиняться, — отвечает он мертвым голосом. — Развод обсудим? Что ты хочешь получить?

— Половину. Всего.

— Как скажешь.

— А что насчет дома?

— Дом себе оставь, ты же так убивалась, делая там ремонты, подбирая дизайны.

— Вот как? — я ошарашена. Думала, он будет биться за этот дом до последней капли крови. — Уверен?

— Да, уверен. Мне не нужен этот склеп с призраками прошлого.

Склеп.

Он назвал наш дом склепом.

Как контрольный удар, как пинок под ребра полусдохшей псине.

Я не знаю, есть ли у нас возможность сделать друг другу еще больнее.

В ответ я цокаю языком:

— Твоей девочке наш дом приглянулся, она на него облизывалась. Ты не считаешь, что нужно с ней посоветоваться и…

— Нет. В новой семье Я решаю. Я — главный.

— О, ладно, удачи, главный. Не затягивай с разводом.

— Не буду. Приедет мой юрист, составит мировое. Чем быстрее разведемся…

— Тем лучше, — подхватываю я и вздыхаю с фальшивым облегчением, рассмеявшись в конце. — Буду рада. Наш брак мне давно в тягость. Признаюсь, я думала, что ты сдашься раньше.

— Что?! — закипает Роман.

— Думала, ты раньше на левак решишься, а ты так долго продержался. Поразительно!

— Гадина. То есть ты нарочно меня в браке изводила, пилила! Выносила мозг!

Это не так, но я не отступлю от намеченного пути.

Пусть будет думать, что я коварная сука, чем заплаканная брошенка.

— Да, — говорю я уверенно.

Удивляюсь, как легко, будучи в злости, можно соврать.

Я лгу и лгу, окружая себя толстыми стенами лжи, оставаясь в самом эпицентре ураганной боли.

— Думал, ты избавишься от надоевшей жены? Сюрприз, милый, это я тебя сбросила со счетов, и хочу сдать в утиль, как старый утюг, который уже не нагревается, как следует.

Сравнения с холодным, старым утюгом Роман не выдерживает и сбрасывает вызов.

Все, последнее слово осталось за мной.

Да, вот так!

Я все сказала. Все, что не хотела говорить, все, чего на самом деле никогда не было у меня на уме, все сказала.

Я выиграла эту битву, но проиграла в войне за канон «и жили они долго и счастливо»

Счастливый финал бывает не у всех сказок.

Падаю обессиленно на кресло, пытаясь отдышаться.

Ползу в ванную и долго умываюсь ледяной водой, пока кожа не перестала чувствовать хоть что-то.

Потом слышу странный, гудящий шум и не сразу понимаю, что это звук пылесоса.

Марина решила убраться по-настоящему?

Я должна на это посмотреть.

Спускаюсь.

Мусор и остатки еды собраны в большой пакет. Она пылесосит диван и ковер, а на столике стоит средство для выведения пятен с мягкой мебели.

Что ж, будем считать, что процесс запущен.

Марина, почувствовав мое присутствие, бросает в мою сторону напряженный взгляд.

— ЧЕ?! — выталкивает с агрессией.

— Ничего, просто решила проконтролировать процесс уборки и хочу заметить, чтобы не осталось ни одного пятнышка. Мне этот диван с домом еще продавать.

Марина застыла и выключила пылесос.

Смотрит на меня в шоке.

— Что-что?

— То. Мы с твоим отцом разводимся. Дом остается мне, я решила его продать.

— Но это же наш дом! Наш! И мой — тоже.

В голосе дочери звенит отчаяние.

Я, возможно, сейчас поступаю и говорю слишком жестоко.

Но назад дороги нет.

Мосты сожжены, остались лишь уродливые обгоревшие куски.

— По документам — нет.

— Но я живу здесь! Ты не можешь продать наш дом! Не посоветовавшись! Не спросив!

— Вообще-то могу и я уже все решила.

Марина смотрит на меня со слезами.

— Тогда зачем я это делаю? — в сердцах бросает щетку. — Зачем?! Если ты все равно все продашь! Не спросив! Почему ты всегда все за всех нас решаешь, как лучше?

— Мариш, а тебе какая печаль с этого? Не понимаю…

— Или у тебя есть другой дом, в котором…

— Дома нет. И не будет. Ни к чему мне дом, — вру. — Он мне давно в тягость. Надоело за всеми вами ухаживать, заботиться. Вы как вампиры, высасываете все и ничего не даете взамен.

— А где я буду жить по-твоему?

— Спроси у отца. И у мачехи, разумеется. Можешь порадовать свою подружку, папа готов сделать ей предложение. Умора, конечно, что мачеха одного возраста с падчерицей, но… Думаю, сможете ужиться. Ведь вы такие подружки.

Она ахает, раскрыв рот, и стоит в шоке.

— Как? Не понимаю… Это же… Это же просто… Нет! Все не серьезно!

— Мариш, ты сей сидела в обнимочку, неужели ты не рада?

— Хватит! Я больше не хочу это слушать! Да, мы подружились недавно, но я не думала, что это всерьез! Так не будет! — топает она ногой. — И все останется по-прежнему! Я никуда не съеду.

— Но тебе придется, — говорю я и разворачиваюсь спиной. — Как вариант, можешь попробовать жить отдельно. Как другие студенты…

— В общаге, что ли? В вонючем клоповнике для нищих и детей мигрантов?!

— Мне без разницы и, знаешь, детка… Твой отец не всегда был таким состоятельным.

***

Я ухожу и ложусь спать, вырубившись в тяжелый, муторный сон мгновенно.

Мне снова снится свекровь, она ходит по нашему дому, прибирается и сетует, что кругом грязно, пыль, шерсть каких-то собак или кошек.

Я оглядываюсь и понимаю, что она права: кругом запустение, клубы пыли, обои поцарапаны когтями животных и отслаиваются, как будто лохмотья старой кожи.

— Вы идите-идите, — машет она и садится у окна, у которого любила сидеть, когда бывала у нас в гостях. — А я тут подожду.

— Чего? Чего вы ждать собрались, мам? Ну, правда. Пойдемте, мы все уже на чемоданах.

— Я здесь останусь, — говорит она упрямо и сон разрывается трелью звонка.

Кто приехал в такую рань?