Глава 44. Она

Человек — эгоистичное существо.

Пока Леха истекает кровью и кричит страшным голосом, больше похожим на вой зверя, я думаю лишь об одном.

Боже, как хорошо, что эта сумасшедшая бросилась не на меня!

Боль Лехи, кровь, ужас…

Паника вокруг.

А в душе такое маленькое эгоистичное облегчение на фоне еще не отпустившего страха.

Какой-то смельчак осмелился перехватить взбешенную Настю и скрутить ее. Правда, перед этим ей дали кулаком по голове, а потом вдавили лицом в пол, прямиком в лужу мочи.

Леха обмочился от боли, и я даже представить себе не могу, что он сейчас чувствует.

Его глаза округлились от боли и просто лишены всякого смысла.

Там — чистый ужас, полнейшее безумие.

И вокруг становится тихо, слишком тихо, а он скулит.

Боже, какая страшная ситуация…

У меня — мурашки. Величиной, наверное, с божьих коровок.

Ледяной ужас змеей закрутился вокруг позвоночника.

Я остолбенела и, даже когда приехали полицейские и скорая помощь, двигалась топорно, как будто я одеревенела.

— Скажите, а он…

Я даже не знаю, как спросить, останется ли Леха дееспособным, как мужчина.

Каким бы кобелем он ни был, действия Насти — все-таки перебор!

Больная на всю голову!

Вышла замуж за гуляку закоренелого и верила, что исправит его и привяжет на веки-вечные… сексом.

— Ничего не могу сказать, — пожимает плечами врач. — Надейтесь на лучшее.

— Да я-то, что? Это просто друг семьи…

Тем не менее, я еду в больницу, чтобы дождаться, чем все разрешится.

Леху сразу же отправили в операционную, значит, травма была серьезной.

Невольно в голову приходят самые невеселые мысли: все участники конфликта либо в больнице, как Карина, либо под стражей, как Настя, либо в полной заднице — как я. Рома тоже, по-хорошему, должен лежать в больнице, но он — упрямый и решил, что это ему ни к чему.

Ждать пришлось долго.

После операции друга Ромы перевели в реанимационное отделение. Он будет там находиться до следующего утра. Состояние у него не представляет опасности для жизни, а вот насчет здоровья так не скажешь.

По словам врача все закончилось травматической ампутацией левого яичка, пенису тоже досталось, на него наложили швы.

***

— Мам, а ты когда домой?

— Домой, — вздыхаю.

Черт, как я сейчас на себя злюсь, что поспешила с продажей дома: я бы сейчас пришла и просто рухнула столбом на любимый диван в гостиной, обняла овальную подушку и вот так лежала бы час-полтора, не двигаясь, просто впитывая каждой клеточкой тела спокойствие и уют родных стен.

А теперь, что?

Хандрить не хочу, но и не думать о негативных последствиях своих поспешных поступков как-то не получается.

— Скоро буду. Тут такое случилось! Долго по телефону объяснять, приеду, расскажу.

— Хорошо, ты напиши, когда будешь подъезжать, я разогрею ужин, — добавляет Марина.

Я сбрасываю звонок и удивленно прокручиваю в голове слова дочери: ого, она разогреет ужин!

Раньше она себя не озадачивала этим, но, если быть совсем честной с собой, то я была той мамочкой, которая сделает лучше сама, чем будет наблюдать, как любимое чадо переводит продукты.

Кое-что, конечно, Марина умеет готовить, но до кулинарных изысков ей очень и очень далеко.

Ладно, постараюсь не вредничать.

В конце концов, дочь старается по мере своих сил, а иногда кажется, что она старается изо всех своих сил.

Случившееся здорово нас всех встряхнуло и проверило на прочность.

Мне кажется, мы едва держимся, буквально на тонкой-тонкой ниточке над пропастью зависли и держимся лишь чудом.

***

Переступаю порог квартиры, пахнет едой.

Боже, я такая голодная! Я и не представляла, какая я голодная, пока нос не учуял запах простого салата из огурцов с помидорами и укропом, и чего-то еще, жареного.

Живот начал выводить ужасно громкие трели, на весь коридор.

Поэтому скрыть свое появление или сделать его более тихим мне не удалось.

В коридор выглядывает бледный Рома, лицо которого напоминает один сплошной синяк. Чернота с переносицы переползла под глаза, а скулы такие опухшие…

— Да ты просто красавчик! — усмехаюсь я.

— Где ты была? — спрашивает он.

Я вскидываю бровь.

— Сбавь обороты, бывший муж.

Он коротко вздыхает, сжав кулаки.

— Я помню, помню, что ты больше не моя… — говорит так, будто ему это дается с трудом. — Но принять это не выходит, и эмоции берут верх. Надеюсь, ты хотя бы хорошо провела время? Как прошла встреча с юристом?

— Столько вопросов, дай мне переодеться. Я…

Оседаю на пуфик в коридоре, закрываю лицо руками: смеюсь и плачу одновременно.

— Что стряслось?

— Я вещи забы-ы-ы-ыла! Купила себе вещи и забыла их в кафе! Вот дура, а… Боже, мне не до них было! Я все забыла.

Рома замирает от удивления, потом подходит, приобняв меня:

— Я могу одолжить тебе свою футболку. Кажется, раньше ты любила их носить.

— Что такое?! — выходит Марина и смотрит на меня с тревогой.

— Мама забыла свои обновки, вот и плачет. Женщины, — фыркает Роман.

С ноткой превосходства, но фоном стелется забытая нежность.

Легкое подтрунивание.

Когда-то мне его вот такие шуточки нравились, от них становилось на душе теплее, а потом… потом они начали меня раздражать.

Да и он… тоже изменился.

Мы оба стали уже не теми, какими были когда-то.

— Мам, у меня куча вещей. Я дам тебе что-нибудь.

— Я не влезу!

— Ты себя в зеркало видела? Ты худее меня сейчас! Можешь брать все, что захочешь, — тянет меня дочь в спальню, подтолкнув к шкафу. — На, вот пижама. Новая, я еще не надевала.

Дочь взмахнула у меня перед лицом такой пижамой, что у меня аж щеки заалели: шортики-юбка с леопардовым принтом, такие высокие разрезы по бокам, что будет видно белье, и короткий топик.

— Нет, это… не для меня.

— Да брось, мам, у тебя отличная фигура! Даже не скажешь, что ты рожала! И потом… папе полезно будет попускать слюни немного.

— Неужели нет ничего другого?

— Вот, сорочка.

— Нет! — отказываюсь от короткой шелковой штучки, которая даже мой зад не прикроет. — Давай сюда пижаму.

Выйдя из комнаты, я стараюсь держать невозмутимое выражение лица.

Такая спокойная дама, будто и не рыдала до соплей несколько минут назад из-за рассеянности в моменты шока.

Всей кожей чувствую на себе взгляд Романа.

Сверху-вниз и обратно.

Обжигает, как кипяток.