Глава 38. Любимов

– Готовим две операционных, – врываюсь в свое отделение как вихрь, на ходу отдаю приказы. Хорошо, что мои коллеги приучены к таким экстренным ситуациям, уже вызвали анестезиологов и операционную группу. – Сергей Геннадьевич, профессор Виноградский звонил, – как о божестве сообщает мне первая операционная медсестра, что почти бежит со мной рядом, едва поспевая за моим широким шагом, – Подъезжает. – Отлично, – стягиваю с себя пиджак и иду в свой кабинет. Достаю чистую форму. Переодеваюсь, стараясь не думать о том, каким сюда приедет Матвей. Мне еще предстоит с ним разговор, я уверен на все сто, что он сам полезет оперировать своих девочек. Нельзя, сейчас ему нельзя никак. На нервяке наделает ошибок. Первой привозят Веру. Принимаю девочку сам, бегло осматриваю, сопровождаю в кабинет рентгена и УЗИ. Отмечаю, что врачи скорой сработали профессионально, но меня беспокоит дыхание девочки и ее синюшный треугольник у губ. Явно что-то в груди неладно, раз кислорода не хватает. Тороплю узистов, сам смотрю в экран. В кабинет входит Виноградский. Вот в возрасте человек, а собран, без лишней торопливости. Таким и должен быть профессионал, в любой ситуации. – Сейчас привезут Машу, маму девочки, – поясняю ему, и тот кивает, ничего не спрашивает. Тоже смотрит на экран УЗИ. – Тут знаешь, что делать, – говорит мне и я с ним соглашаюсь. Виноградский уходит готовиться к операции, а я сопровождаю Веру до операционной. Тут в коридоре уже мечется Матвей. В глазах безумие, движения нервные, суетливые. Одежда в беспорядке, с пятнами крови. – Привез, – сообщает он мне, – Я мигом, переоденусь и сам… – Нет, ты свои руки видел? – сержусь, взглядом указывая на израненные и все в крови руки Матвея. – Ерунда, – отмахивается тот. – Нет, оперировать будет Виноградский, – пытаюсь донести эту информацию до Агафона. – Нет, я сам, – упирается тот, делая шаг в сторону операционной, куда уже завезли на каталке Машу, – Я должен сам! – кричит Матвей на всю клинику. – Смотри на меня! – впечатываю Матвея спиной в стену, задираю за волосы голову к себе, смотрю в глаза, – Она выживет, и Вера выживет, слышишь меня?! Ты верить должен, ты же врач! – Поэтому и не верю! – ударяет меня кулаками по груди Матвей, – Я же вижу все… – Чудо… Знаешь такое? Происходит непонятно почему. Бывает, знаешь? – Да, – после секундного молчания выдавливает из себя друг. – Веришь? – Пытаюсь, – тихо произносит Матвей. – Мы сейчас идем в операционные, Виноградский пойдет к Маше, я к Вере. Ты на сто метров, чтобы не подходил. И вообще, отстраняю тебя на ближайшую неделю от всех операций. – Я могу, ты же знаешь, – произносит Матвей, поднимая на меня злой взгляд, – Оперировать буду. – Ладно… – задумчиво произношу я, – Но к Маше и дочери не подойдешь, тут пустая голова нужна, а у тебя она слишком эмоциями забита. – Я смогу ее… Их… – Матвей сглатывает ком в горле и отводит взгляд, – Не смогу, ты прав. – Вот и сиди в ординаторской, как закончим, сообщу, – отпускаю его плечи, отчего он сползает по стене, закрывает голову руками, – Держись за них из последних сил, сами они пока не могут. Отхожу, оставляя Матвея в коридоре клиники, и иду в операционную. Виноградский уже моет руки в соседнем боксе. Стена наполовину стеклянная, я его вижу. Кидаю взгляд на суету вокруг тела Маши и тут же выбрасываю ее из своей головы. Вера, у меня главное дочь Матвея. Просматриваю быстро снимки с рентгена и результаты УЗИ внутренних органов. Черт, девочка, как ты вообще еще дышишь. Мне помогают натянуть перчатки, после обработки рук, маску на лицо, и я вхожу в свою стихию. Тут все мое, все подчиняется мне. Звук приборов, свет, мерцание экранов. Здесь я почти царь и бог, напрямую работаю с этим небесным господином. Против его воли я бессилен, но и побороться могу. Зубами выгрызу, но Веру не отдам. Иначе для чего я вообще сюда вхожу почти каждый день?! За стеклом Виноградский начинает операцию. Там все сложно, и вряд ли Маша выдержит ее. Черепно-мозговая, позвоночник, все это придется собирать вручную, по осколкам. Мелкие переломы ребер, ног и рук, я уже не принимаю в расчет. Это все срастется, заживет. Но что будет дальше? Овощ? Только не Маша. Пусть она и со своими тараканами в голове, особенно насчет дочери, но нет. Эта женщина должна жить, вопреки всему. Не существовать, а жить. Стоп, Любимов. Опять отвлекся. Все. Голова отключена от всего вокруг. Только Вера, только это маленькое тело беззащитного ребенка, которому срочно нужна моя помощь, больше ничего. Все остальное потом. – Скальпель, – произношу я, получая в руку этот острый прибор. Я с ним сросся, сроднился своей плотью и кровью, не подведи меня, дружок. – Начали. Пока идет операция, я отключен от всего мира. Ничто не может пробиться ко мне в голову, ни одна мысль, кроме рабочей. За годы я уже приучил свой мозг отключаться, но сейчас… Я оперировал детей и немало. Всегда старался абстрагироваться от происходящего. Здесь же на столе лежит малышка, дочка Матвея, который сейчас с ума сходит в коридоре клиники. Я просто обязан, должен сохранить ей жизнь. Вера пострадала не так сильно, как ее мать. Я не стал говорить Матвею, что Маша, скорее всего, не переживет эту ночь. Травмы такие, что выжить просто нереально, а вот Веру я спасу. Сам себе дал такой зарок и иду к этому. У Веры есть все шансы выкарабкаться, и я ей помогу. Иначе грош цена мне как хирургу. Иначе нет там наверху никого, а решаю все только я, здесь и сейчас. И я решил, что эта малышка будет жить. Краем глаза замечаю суету в соседнем боксе, кидаю взгляд на мониторы. Остановка, прямая линия на экране. Возвращаюсь к своей маленькой пациентке и заканчиваю операцию. – Стабильно, – сообщает мне операционная медсестра, я слышу в ее голосе восхищение и улыбку. Да, стабильно, малышка будет жить.