Глава 33. Алиса

– Ну что ты, душа моя? – Игорь забирает из моих рук журнал, который я беспорядочно листаю в ожидании приема. – Не переживай, все хорошо будет. Он мягко прижимает меня к себе и невесомо целует за ухом у линии роста волос. Я глубоко вдыхаю его запах, и мне становится чуть спокойнее. Даже не знаю, чем объяснить эту смутную тревогу. Это больше, чем просто беспокойство о будущем ребенке. Хотя, нет… знаю, почему так скребет на душе, но не хочу открывать этот ящик Пандоры. Не могу. Настолько не хочу ворошить те воспоминания, что даже голова начинает болеть – так сильно я удерживаю себя от того, чтоб не вернуться мыслями в тот день из моего несчастливого детства. – Алиса Алексеевна, – девушка в розовом медицинском костюме мило мне улыбается. – Пойдемте со мной. Доктор ждет вас. Я неуверенно поднимаюсь, и пальцы Игоря тут же ловят мои, приободряюще сжимают, и мы идем в кабинет вместе. – Здравствуйте, Алиса Алексеевна, – доктор смотрит на меня, приспустив очки на кончик носа. – Вы группу поддержки привели? – Ага, – отвечает за меня Игорь. – Мужа привела. Можно поприсутствовать? – Ну хорошо, – пожимает она плечами и бросает мне: – Раздевайтесь ниже пояса за ширмой и ложитесь на кушетку. Муж может присесть на стульчик. Я быстро раздеваюсь за ширмой, ложусь на кушетку, сгибаю ноги в коленях, и доктор накидывает мне на ноги простыню. Игорь садится рядом, подсовывает свои большие пальцы под мою ладошку и легонько сжимает, глядя на меня. Доктор двигает во мне датчиком и долго и сосредоточенно вглядывается в непонятное пульсирующее изображение на экране. Я чувствую, как мое сердцебиение учащается, как меня кидает в ледяной пот. – С ребенком что-то не так? – спрашиваю, едва вытолкнув эту фразу через тяжелое напряжение в грудной клетке. – Нет, – качает она головой. – Оба плода развиваются хорошо. Патологий не вижу. Все, как и должно быть при здоровой многоплодной беременности. Так, срок шестнадцать недель. – Многоплодной? – переспрашиваю я, почувствовав резкий приступ тошноты. – Это точно? – Да, точно, – отвечает, опять устремив взгляд в монитор. – Двое деток. Хотите послушать сердцебиения? Я молчу. Не знаю, хочу или нет. Я этого боялась. Когда была с Максом, мне удавалось законсервировать это глубоко в себе, но после всех потрясений ужасный страх забеременеть двойней вновь превратился в настоящую фобию. – Алис, все хорошо? – голос Игоря словно пробивается ко мне через толщу воды. – Ты слышала, что спросила доктор? – Да, – киваю я. – Хочу, конечно. Доктор меняет датчик, и через несколько минут кабинет наполняет шум моря. Двойной шум моря, такой насыщенный, такой обволакивающий нас обоих вибрирующим коконом. От него хочется плакать от радости и горя одновременно. Я поворачиваю голову набок и смотрю на Игоря. Никогда я не видела его таким: почти плачущим. Он крепче сжимает мои пальцы и смотрит так нежно, и столько любви в его взгляде. И до меня вдруг доходит: шестнадцать недель. Это его дети – я забеременела еще до того, как Макс похитил меня, и малыши все пережили. Боже… – С ними точно все в порядке? – выдыхаю через ком в горле, а по щекам скользят слезы. Я не буду как мои родители. Я люблю своих малышей. Обоих люблю. Люблю одинаково. – В порядке, – быстро отвечает женщина, и биение сердечек обрывается. – И кто там? – спрашиваю осипшим голосом. – Девочки или мальчики? – Еще рано, Алиса Алексеевна, – качает доктор головой. – Срок маленький. Вы можете одеваться и идти радоваться здоровой беременности. Радоваться, ага. Как радоваться, когда у меня столько вопросов? Стану ли я хорошей мамой для обоих детей? Получится ли защитить их от этой парочки? И куча-куча всего прочего. Я одеваюсь, и мы в полном молчании выходим из кабинета, идем к выходу из клиники и садимся в машину. – Наши дети, – проговаривает он задумчиво, глядя на свои руки на руле. – Не твоего бывшего. С того первого раза получились. – Да, – бросаю я и пристегиваюсь. – Что-то не так, душа моя? – спрашивает Игорь, сжимая руль, но не трогаясь с места. – Дети – это хорошо. Поднимем хоть двоих, хоть троих, не переживай ты. – Дело не в этом… – отворачиваюсь от него, смотрю в окно на здание медицинского центра. – В чем? – спрашивает, не касаясь меня. – Все-таки его любишь? Надеялась, что дети Макса твоего? – Нет же! Игорь, ты чего? – я резко поворачиваю к нему голову. – Просто я очень боюсь, что буду плохой мамой для них. Что у меня любви не хватит для каждого. – Алис, у тебя бесконечный запас любви, – он обнимает меня за плечи, притягивает к себе и целует в макушку. – С чего такой страх? – Я… – замолкаю. – У меня было так же. У меня была сестра. Алина. – И родители любили ее больше, да? – спрашивает тихо, накрывает мои трясущиеся, холодные руки своей горячей ладонью и укачивает как ребенка. – Да, – глухо отзываюсь, и собственный голос кажется мне таким чужим. – Я не знаю почему. Мы же были так похожи. Я долго думала, что так было потому, что Алина вела себя хорошо, а я – плохо. Но я проказничала, потому что им до меня не было никакого дела. Даже в день рождения. – Я всхлипываю. Воспоминания льются, как и слезы, опаляющие щеки. – Когда нам исполнилось четыре, мне подарили медведя, которого я не хотела, а Алине – куклу. Такую красивую, о которой я так мечтала. И я только смотрела, как играет она, а мне не разрешали касаться этой куклой. Она была фарфоровая, хрупкая такая. Мне не разрешали, потому что Алина играла аккуратно, а я сломала бы. У меня был дурацкий медведь. – Алис, все хорошо, милая, – он гладит меня по плечу. –Это нормально. Детская ревность – это нормально, тем более, когда родители не понимают, что дочкам нужно дарить одинаковых кукол. – Я разбила голову той кукле, – смотрю куда-то вдаль, словно можно рассмотреть наш дом, который остался где-то в прошлом. – Мне было так жалко ее. Кукла красивая была. Такая светленькая, и голубые глазки закрывались и открывались, похожая на Алину. Я смотрю на себя в зеркало заднего вида, и мне кажется, что я моргаю точно так же. Как больно быть в том дне. Что же я наделала. – Да и шут с ней с той куклой, – он гладит меня кончиками пальцев по щеке. – Кто в детстве игрушек не ломал, душа моя. Если будут девчонки, мы их завалим теми куклами, пускай что хотя делают. – В тот день я спрятала куклу, – продолжаю, даже не слыша, что он мне говорит. – Так она жутко выглядела с разбитой головой. Там внутри был такой страшный глазной механизм. – И мы с Алей пошли играть в прятки. Я решила, что если и Алю тоже хорошо спрятать, то у меня не будет вообще никаких проблем. – Алис, – его голос такой вкрадчивый, словно он боится спугнуть меня. Или просто боится меня, – что случилось с Алей? – Мы играли, – мои глаза уже давно просохли, и я просто смотрю перед собой. То ли в прошлое, то ли в никуда. – Нам было весело. Мы никогда не сорились, когда играли в прятки. Мы жили в большом старом доме. Там был чердак. И нам строго-настрого было запрещено лезть туда. И я решила, что это лучшее место, чтоб ее спрятать. – Куда ты ее спрятала? – спрашивает он. – В какую-то старую тумбочку. Она закрывалась на ключ. Я вижу перед собой эту тумбу. Она вся в паутине и пыли, но я убеждаю Алю, что пауков там нет (она их сильно боялась). Мы договорились, что просто попробуем это место: достаточно ли оно надежное, чтобы спрятаться – мы всегда искали новые потаенные места в доме. Алина начала хныкать, что родители нас накажут, когда залезла в ту тумбу. Я посмотрела на нее (она была так похожа на разбитую куклу, но, когда та была новенькая в коробке со всякими мягкими штучками, только вместо них были старые тряпки), и сказала, что все будет хорошо, что родители поволнуются и потом ругать ее не будут. Я закрыла дверцу, а потом заперла ее на замочек, и пошла обедать. Мама спросила, где Аля, и я сказала, что она уснула, когда мы играли. Мама пошла проверить, вернулась и дала мне пощечину за то, что соврала. Я так обиделась. – Она долго там просидела? – новый вопрос из реального мира. Долго. Я не понимала, что это значит, «долго», когда была ребенком. Не понимала, что в таких закрытых коробках быстро заканчивается воздух. Ее искали до вечера: перерыли весь дом, ходили в прилегающий лес, пытались узнать у меня, где Аля, но я все говорила, что не знаю, что она уснула в детской, а я пошла кушать. Меня ставили в угол, обещали много конфет, но я не говорила… – Долго, – у меня ужасно болит голова. Папа вынес ее на руках, когда уже было темно. Она была совсем как та кукла, даже белее. Красивая. А мама так плакала. Она выла так, что окна во всем доме тряслись. – Алис, ты была ребенком, – Игорь чуть сжимает мои плечи. – Это несчастный случай, понимаешь? – Я убила свою сестру, – первый раз в жизни произношу это вслух. – Не убивала, – четко проговаривает он. – Вы уехали потом, верно? – Уехали, – киваю я, судорожно вздохнув. – И стали жить, словно всегда была только я. Мне удалось спрятать ее навсегда. Мне запретили говорить, что у меня была сестра. Начали внушать, что нужно быть очень хорошей девочкой. И я решила, что буду правильной и хорошей за двоих. – Ты очень хороший человек, душа моя. – он отщелкивает мой ремень, прижимает к себе, оплетает теплыми, надежными руками. – И ты ни в чем не виновата. И ты не должна всю жизнь терпеть из жалости таких, как Макс. – Макс, – улыбаюсь я, опять нырнув в прошлое, но уже в почти счастливое. – Он стал моим другом, таким близким, таким идеальным, но мне кажется, я никогда не любила его по-настоящему. – Так в жизни бывает, Алис. Часто люди не тем, кем кажутся. Часто мы заблуждаемся даже по поводу своих поступков, чувств и мыслей. Не думай об этом все, все будет хорошо. Он подносит мою ладошку к своим губам и целует в самый центр, отчего я начинаю рыдать в голос. – Я так боюсь, что стану для них плохой мамой, – я прижимаю ладонь к животу. – Что, если я буду любить одного малыша сильнее? – Не станешь, любимая, – уверенно проговаривает он. – Ты будешь отличной мамой, и это так здорово, что малышей у нас двое. Игорь накрывает мою руку свое большой ладонью, а свободной перебирает мои волосы. Мне так хорошо и спокойно с ним, и впервые за долгое время легко: он от меня не отвернулся.