Глава 7

Тихон не ожидал, что я начну громко кричать, звать на помощь, просить вызвать полицию и пожарных. Никита, видя мою истерику, стал громко плакать. В утренней тишине наши голоса хорошо слышно. Уже через пять минут в дверь стала стучать консьержка. Зажимать мне рот и общаться с настороженной женщиной можно, но плач Никиты рушит все его планы. Угроза консьержки вызывать полицию действует на Тихона отрезвляюще.

Этим же вечером заезжаем с сыном в новую квартиру. Я нашла её через агентство. Однушка на окраине города. В ней пахнет чужими жизнями, старыми обоями и отчаянием.

Опускаюсь на скрипучий диван, видевший лучшие дни. Никита сидит на полу посреди комнаты, обняв колени, и глядит в окно. Новый робот валяется в стороне. Сын больше не плачет.

– Никита, хочешь, почитаем? – смотрю виноватым взглядом на смысл моей жизни.

Он молча качает головой. Предлагаю то, что всегда срабатывало:

– Может, посмотрим мультики?

– Нет, – в тонком голоске обида. – Я хочу домой. Хочу к доброму папе. Хочу к бабушке.

Каждое его слово – удар в душу. Чувствую себя большой сволочью, а не матерью. Подхожу, сажусь рядом, укутываю руками в желании поделиться теплом. Худенькое тело напряжено. Никита не отвечает на объятия.

– Я знаю, сынок. Тебе здесь не нравится. Но… потерпи немного. Мы вдвоём. Мы – команда.

– Я не хочу быть в команде! – он вдруг вырывается. В серых глазах вспыхивает беспомощный гнев. – Я хочу, чтобы всё было как раньше! Почему ты всё испортила? Это из-за тебя папа ушёл!

Он не понимает. Для него мир разделился на «до» и «после», и в центре точки разлома оказалась я. Я – причина того, что его вселенная перевернулась. Тихон в его глазах остаётся хорошим. Я увезла его от папы, от бабушки с дедушкой, от привычной жизни.

Отступаю, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. Я не могу злиться. Он – ребёнок. Заложник этой войны.

– Никита, папа совершил очень плохой поступок. Маме было больно. Мы не могли остаться.

– Тётя Катя говорит, что ты всё выдумала! – выкрикивает он, и я замираю. Катя успела отравить сознание сына за короткие часы, что он был у родителей. – Ты хочешь, чтобы папа был только твой!

Как с этим бороться? Как объяснить пятилетнему ребёнку, что такое измена, предательство, грязная ложь?

– Никита, тётя Катя обманывает, – стараюсь говорить максимально спокойно. – Ты сам видел папу в её доме. Ты спросил, почему он голый. Разве так ведут себя хорошие люди?

Он смотрит на меня. В мокрых глазах идёт борьба. Детская память против внушённых слов. Вдруг он замыкается, отворачивается и упирается лбом в диван.

– Я не помню! Я ничего не видел! Я хочу к папе!

Встаю и ухожу на крохотную кухню, закрываюсь в ней и, прислонившись к холодильнику, тихо плачу. Беззвучные, горькие слёзы от усталости. От одиночества. От чувства вины перед сыном. От страха перед будущим. В душе темнота. И просвета не видно.

Завтра мне выходить на работу. Нужна няня для Никиты. Нахожу через агентство Ирину Петровну. Нет времени проверять рекомендации, выбирать лучшую.

На следующий день в восемь утра звонок в дверь. На пороге стоит невысокая, полная женщина с жёстким лицом и цепкими глазами. Она окидывает оценивающим взглядом скромную обстановку нашей квартиры. Вижу в её глазах лёгкое презрение.

– Здравствуйте, я к мальчику, – говорит она, не утруждая себя улыбкой.

– Проходите, пожалуйста. Никита ещё спит. Вот его вещи, еда в холодильнике. Мой номер телефона на его двери. Я вернусь к шести.

– Ладно-ладно, – она машет рукой, войдя в квартиру, – управлюсь. У меня своих трое было. Не избалованных.

Чувствую себя ужасно. Оставляю травмированного ребёнка с чужой, холодной женщиной. Но выбора нет.

Никита проснулся от шума и вышел в коридор. Босые ноги шлёпают по линолеуму. Маленькие кулачки трут глаза до тех пор, пока не увидел незнакомку. Он закатывает истерику. Кричит, что не хочет оставаться с чужой тётей. Ирина Петровна смотрит на него словно на нашкодившего щенка.

– Успокойся, мальчик, – сухой голос с укором не успокаивает, как и слова: – Бабушку нужно слушать. Я плохому не научу.

Сердце кричит – останься! Но обязанность содержать и кормить сына гонит вперёд. Я сбегаю из квартиры, под истошные вопли сына: «Мама, не уходи!» Спускаюсь по лестнице, и каждый шаг отзывается в сердце болью. Я – плохая мать. Бросаю ребёнка в самый трудный момент его жизни.

Работа становится спасением и пыткой одновременно. Сижу в офисе, пытаюсь вникнуть в отчёты. Отвечаю на письма, звоню клиентам. А в голове – только он. Его испуганное лицо. Его крик. Что, если Ирина Петровна орёт на него в ответ? Что, если она бьёт его? Что, если ему стало хуже?

В обеденный перерыв срываюсь, звоню домой.

– Алло? – слышится голос Ирины Петровны.

– Это Лена. Как там Никита?

– Ничего, успокоился. Съел суп. Сидит, играет в смартфоне.

Спрашиваю с замиранием сердца в попытке успокоить совесть.

– Он долго плакал?

– Немного. Это даже полезно, выплеснул стресс. Не переживайте вы так.

Сбрасываю вызов, но мне не становится легче. Дорабатываю на пределе нервного напряжения. Хорошо, что в этот день нет встреч с партнёрами.

Возвращаюсь домой на пределе скорости. Никита действительно сидит перед телевизором с моим смартфоном. Он не бежит ко мне навстречу, как раньше. Поднимает на меня обиженные глаза и снова отводит взгляд.

– Расскажи маме, как день прошёл? – пытается быть ласковой няня. Но я чувствую фальшь.

Никита молчит.

– Спасибо, Ирина Петровна, – говорю, отсчитывая ей деньги. – До завтра.

– До завтра, – она берёт купюры, быстро пересчитывает и уходит, не оглядываясь.

Я остаюсь наедине с сыном. Тишина в квартире давит. Он не хочет со мной разговаривать. Играет один. Ужинает молча. Ложится спать, повернувшись лицом к стене. Ощущаю физически, как стены дешёвой квартиры смыкаются вокруг.

Это не свобода, а новая тюрьма. Тюрьма одиночества, вины и страха. Меня разрывает между любовью и обязательством. Работаю – рву душу ребёнка своим отсутствием. Не стану работать – Тихон заберёт Никиту через опеку. В груди капает кровь. Я вою беззвучно. Почему всё против меня? Почему нет поддержки от самых родных? Чем я провинилась перед ними? Почему говорить правду опасно? Что с Виктором? Почему он уверен, что Катя безгрешна? Сотни «почему», на которые нет ответа.

Сижу на кухне с чашкой остывшего чая. Пустой взгляд уставлен на тёмные окна соседних домов. У меня украли прошлое. Забрали семью. А теперь пытаются отнять сына. Я в отчаянии. Что будет со мной, если они победят? Мне останется серая, унылая реальность и работа. Даже не так. Только работа.

Смартфон вибрирует на столе. Незнакомый номер. Сердце замирает. Тихон? Или родители? Или Катя с новыми угрозами?

С опаской принимаю вызов.

– Алло?

– Лена? – низкий, спокойный голос узнаваем. Владелец сети ресторанов. – Простите, что беспокою так поздно. Это Артём Белов. Мы в пятницу подписывали предварительное соглашение.

Я замираю. Что ему нужно? Почему звонит на личный номер почти в ночь?

Говорю после минутной паузы. Слушаю ровное дыхание на той стороне связи.

– Добрый вечер. Чем могу помочь?

Слышу ухмылку сквозь расстояние:

– Собственно, я звоню как раз затем, чтобы предложить помощь вам, – в его голосе нет деловой сухости. А та же странная теплота, что была в его взгляде в день нашей встречи. – Мне кое-что стало известно. Думаю, вам сейчас очень непросто.

Молчу, с удивлением шаря глазами по стёклам за окнами, словно он стоит за одними из них. Что ему известно?

– Я… я не совсем понимаю, о чём вы, – лепечу в ответ.

– Знаю, что это бестактно. Но поверьте, я не со зла. Если муж будет звонить, скажите, что есть кому встать на вашу защиту. Я решу с ним вопрос. Могу прислать из проверенного агентства хорошую няню, только скажите.

Ноги подкашиваются. Опускаюсь на стул. Как он узнал про Тихона? Про няню? Это было сегодня днём! Всего несколько часов назад!

– Артём… я… – не могу вымолвить ни слова. Во мне борются страх, недоверие и бешеная, пьянящая надежда.

– Не надо ничего говорить, – мягко прерывает он. – Просто знайте – вы не одни. И если понадобится любая помощь – наберите меня. Спокойной ночи, Лена.

Он отключается, а я сижу со смартфоном в руке и смотрю в темноту. Впервые за последние несколько дней в душе пробивается тонкий лучик света. Белов знает и видит мою боль. Он подставил плечо. Пусть даже виртуально.

Но вместе с надеждой приходит и леденящий душу вопрос, который будет преследовать меня всю ночь.

Откуда он знает? Зачем ему это? И что он имел в виду, сказав «решу вопрос»? Что он сделает с Тихоном?