Глава 19

Глава 19

Пепел оседает на губах горьким ядом, намертво перекрывая кислород.

Воздух вокруг дрожит, плавится, искажая пространство, превращая привычный мир в сюрреалистичную, гротескную картину ада.

Запах жженой пластмассы, тлеющего дерева и раскаленного металла бьет по обонятельным рецепторам с такой силой, что к горлу мгновенно подкатывает удушливый ком тошноты.

Резкий визг тормозов моей машины тонет в оглушительной какофонии звуков. Я даже не помню, как заглушила ли двигатель. Не помню, как выдернула ключи. Пальцы сводит судорогой, когда я рву ручку дверцы и буквально вываливаюсь в ледяную, морозную ночь, которая сейчас кажется неестественно жаркой.

Хаос. Абсолютный, неконтролируемый хаос.

Территория моей школы сейчас напоминает зону боевых действий. Синие и красные проблесковые маячки пожарных машин и карет скорой помощи истерично вращаются, вспарывая темноту, отбрасывая на грязный, подтаявший снег жуткие кроваво-неоновые блики. Снег под ногами превратился в грязное, чавкающее месиво из ледяной каши, пепла и черной воды, хлещущей из толстых брезентовых рукавов.

Ночь разорвана в клочья воем сирен, отрывистым, металлическим лаем команд из раций, криками людей в тяжелой экипировке и утробным гулом пламени.

Огонь ревет, как живой, ненасытный зверь. Восточное крыло. Зимний сад. Огромные панорамные окна, которыми я так гордилась, сейчас лопаются с оглушительным, стеклянным хрустом, выплевывая в черное небо снопы оранжевых искр и густые, жирные клубы токсичного дыма.

Бегу. Спотыкаюсь о брошенные шланги, скольжу на ледяной корке, не чувствуя, как морозный ветер кусает шею. Жар от пылающего здания бьет наотмашь, обжигая щеки даже на расстоянии десятков метров.

И тут, сквозь пелену дыма и мельтешение чужих спин с неоновыми полосами, мой взгляд выхватывает знакомый силуэт.

Возле раскрытых дверей реанимобиля, на откинутом металлическом бампере, сидит девочка. Она укутана в блестящее спасательное термоодеяло, фольга которого зловеще мерцает в свете мигалок.

— Арина…

Я бросаюсь к ней, расталкивая плечами зевак и врачей, не слыша возмущенных окриков. Подлетаю ближе, падаю на колени прямо в грязную, ледяную лужу, судорожно хватая худенькие плечи, скрытые под фольгой.

Но на меня поднимает взгляд не моя дочь.

Это Зара.

Её лицо — обычно такое высокомерное, ухоженное, с идеальным макияжем — сейчас представляет собой жуткую, искаженную маску животного ужаса. Светлая кожа густо измазана жирной черной сажей. По щекам пролегают две светлые дорожки от слез, смывшие копоть. Роскошные темные волосы спутаны, местами свалялись, а на концах оплавились, источая тошнотворный запах жженого белка. Её колотит крупной дрожью, зубы выстукивают безумный, дробный ритм.

— Зара? Что ты здесь делаешь⁈ Где… где Арина⁈

Девочка смотрит на меня огромными, остекленевшими от шока глазами. Зрачки расширены на всю радужку, в них отражаются танцующие языки пламени. Она открывает рот, но оттуда вырывается только сипящий всхлип, похожий на крик раненой чайки.

— Говори! — трясу ее за плечи и фольга шуршит род моими пальцами. Внутри меня разверзается черная, бездонная пропасть, в которую стремительно падает рассудок.

— Мы… мы… — Зара давится собственными слезами и гарью, нижняя губа трясется. Она судорожно глотает воздух, мотая головой из стороны в сторону. — Мы просто хотели поговорить… клянусь, мы просто хотели поговорить!

Её слова лишены всякого смысла, они бьют по моим нервам тупым ножом.

— О чем поговорить? Где она? — не узнаю собственный голос. Это кричит мой первобытный, материнский инстинкт.

— Я не специально… — Зара начинает задыхаться, переходя на паническую гипервентиляцию. Её грязные, дрожащие пальцы вцепляются в лацканы моего пальто с невероятной силой. — У меня в кармане была зажигалка… Я крутила её… просто нервничала… Там… там шторы… синтетика… они вспыхнули! Сразу! До потолка!

С каждым её словом воздух в моих легких превращается в жидкий азот, замораживая внутренности.

— Мы пытались… мы хватали куртки… били по огню! — Зара бьется в истерике, её голос срывается на ультразвук, перекрывая гул пожара. — Но там на подоконнике стопка тетрадей… Огонь полез наверх! Дым… черный, густой…

Я перестаю дышать. Весь мир вокруг — врачи, полицейские, рев сирен, треск огня — внезапно пропадает, стирается ластиком, оставляя только это черное от копоти лицо и искаженный ужасом рот, произносящий мой персональный смертный приговор.

— Арина… она… — Зара давится рыданием, закрывая лицо грязными руками, размазывая слезы и сажу в одно сплошное месиво. — Я испугалась, упала! Надышалась… А она… она схватила меня за воротник! Она вытолкнула в коридор! Вышвырнула прямо за дверь! А сама…

Зара поднимает на меня дикий, безумный взгляд.

— Дверь захлопнулась, её заклинило! Она осталась там! Внутри!

Время останавливается. Секундная стрелка замирает намертво.

В моей голове раздается оглушительный, звенящий хлопок — это рвется последняя нить, связывающая меня с реальностью и здравым смыслом.

Все социальные надстройки, все страхи, вся моя хваленая выдержка и железобетонный самоконтроль рассыпаются в пыль.

Я больше не директор школы. Я не женщина с разбитым сердцем. Я просто мать, у которой прямо сейчас, в эту самую секунду, заживо сгорает ребенок.

Я отшвыриваю Зару от себя с такой силой, что она падает обратно на бампер скорой.

Резко вскакиваю на ноги. Ледяная вода хлюпает в домашних тапочках, но я не чувствую ни холода, ни влаги. Я вообще ничего не чувствую, кроме концентрированного, животного, абсолютно иррационального безумия.

Я разворачиваюсь к пылающему зданию.

Огонь уже сожрал крышу зимнего сада, вырываясь наружу гигантскими, голодными языками. Густой, смоляной дым валит из разбитых окон, застилая звезды. Где-то там, в этом кромешном, раскаленном аду, заперта моя девочка. Мой смысл жизни. Мое всё.

И я срываюсь с места.

Я бегу прямо туда. Навстречу ревущему зверю.

— Эй! Женщина, стойте! Куда⁈ — кричит кто-то сбоку.

Чья-то рука в плотной перчатке пытается схватить меня за плечо, но я выкручиваюсь, словно дикая кошка, и бегу дальше.

Жар становится невыносимым. Он бьет в лицо упругой, раскаленной волной, мгновенно высушивая слизистую глаз. Воздух здесь не просто горячий — он состоит из пепла, искр и ядовитого угара. До стеклянных дверей, за которыми бушует огненный шторм, остается десять метров. Пять. Три.

Я уже готовлюсь закрыть лицо руками и броситься прямо сквозь разбитое стекло, прямо в этот адский котел, когда происходит то, чего я никак не ожидаю.

Наперерез мне бросается высокая, темная фигура.

Мужские руки обхватывают меня поперек туловища. Удар такой силы, что из легких выбивает весь жалкий остаток кислорода.

— Пусти! — ору сорванным, нечеловеческим голосом, начиная извиваться с яростью обезумевшего животного. — Пусти меня! Там моя дочь! Пусти!

Я бью, пинаюсь ногами в воздухе. Мои ногти впиваются в чужие руки, царапая кожу сквозь ткань. Я готова убить любого, кто встанет между мной и моим ребенком.

— Элина! Стой! Приди в себя!

Этот голос.

Сквозь гул пламени, сквозь вопли сирен, сквозь мой собственный оглушительный визг, этот низкий, хриплый, надорванный баритон прошивает меня насквозь электрошоком.

Артур.

Поднимаю на него взгляд. Его глаза… Боже, его глаза. В них нет ни следа того надменного, самоуверенного, расчетливого бизнесмена, которого я знала. Там плещется такой же первобытный, голый, разорванный в клочья ужас, какой сейчас пожирает меня изнутри. Его лицо серое, как пепел, падающий на нас с неба. Губы сжаты в тонкую, побелевшую линию.

— Пусти меня, Артур! — рыдаю, вцепляясь обеими руками в лацканы его пальто, пытаясь отшвырнуть его с дороги. Слезы текут по щекам, смешиваясь с сажей, застилая зрение. — Она там! Она сгорит! Я должна… я должна туда пойти!

Семнадцать лет назад на той проклятой помолвке, — он разжал пальцы. Он отпустил мою талию, чтобы не испачкать свою идеальную репутацию. Он позволил мне упасть в грязь, выбрал себя, свой комфорт, свой статус.

Но не сейчас.

Сейчас Артур делает то, что разрушает всю мою выстроенную годами систему координат.

Его лицо искажается судорогой. Мышцы на челюсти ходят ходуном, когда он стискивает зубы так, что слышен скрип. Он перехватывает мои руки, отрывает их от своей одежды и с колоссальной, жестокой силой отшвыривает меня назад, прямо в подоспевшие руки спасателей.

Я отлетаю на несколько метров, больно ударяясь спиной о грудь какого-то пожарного в боевке.

— Я не потеряю вас обеих! — рычит Артур.

Этот крик перекрывает гул пожара. В этих шести словах, брошенных мне в лицо, — вся боль, всё раскаяние, вся невыносимая тяжесть его семнадцатилетнего одиночества и искупления. Это не слова. Это клятва, подписанная кровью.

Прежде чем я успеваю сделать вдох, прежде чем успеваю дернуться вперед, Артур делает то, от чего мое сердце окончательно останавливается.

Одним резким, хищным движением он сбрасывает с плеч свое дорогое пальто, бросая его прямо в черную грязь под ногами. Оно падает, как сброшенная змеиная кожа, как символ всей той фальшивой, богатой жизни, ради которой он когда-то предал нас.

Он не ждет пожарных. Он не ждет, пока они развернут рукава или наденут на него кислородную маску. Он даже не оборачивается.

Артур наклоняет голову, закрывая лицо рукавом пиджака, и на полной скорости врывается прямо в зияющую, плюющуюся огнем пасть разбитых дверей школы. Туда, где температура плавит металл. Туда, где нет кислорода.

— Артур!

Но ответом мне служит лишь оглушительный грохот обваливающейся где-то внутри здания потолочной балки и сноп раскаленных, ярко-оранжевых искр, взметнувшихся в черное небо.

Густой, непроглядный, удушливый дым мгновенно смыкается за его спиной, проглатывая его целиком. Без остатка.

Мои ноги окончательно отказывают. Я оседаю прямо в грязный снег, чувствуя, как пожарные пытаются оттащить меня дальше от здания, за оцепление. Их голоса звучат как сквозь толщу мутной воды. Сирены превращаются в белый шум. Огонь ревет, пожирая мою школу, моего ребенка и мужчину, которого я, как оказалось, никогда не переставала любить.

Мир вокруг меня сжимается до размеров пылающего дверного проема, за которым только что исчезла вся моя жизнь. И в наступившей внутри меня абсолютной, звенящей тишине я понимаю только одно: если они не выйдут оттуда… я умру прямо здесь.