Глава 20

Глава 20

Время теряет свою привычную форму, превращаясь в раскаленную, тягучую смолу, которая медленно, капля за каплей, затапливает мои легкие с каждым прерывистым вдохом.

Минуты больше не состоят из секунд. Они состоят из хруста лопающегося от сумасшедшей температуры стекла, из утробного, голодного рева пламени, из криков пожарных и воя сирен.

Неотрывно смотрю на зияющую черную пасть дверного проема. Туда, где бушует огненный шторм. Туда, где исчезла вся моя жизнь. Мой ребенок. И мужчина, который только что шагнул в этот ад с голыми руками.

«Господи, пожалуйста…» — эта беззвучная молитва бьется в моей голове заезженной пластинкой. Я не знаю, кому молюсь. Я просто отдаю Вселенной всё, что у меня есть, умоляя вернуть их.

Секундная стрелка делает очередной оборот, вонзаясь ржавым гвоздем в мое сердце. Прошло две минуты? Пять? Десять? В таком огне не живут. Там плавится металл. Там лопается бетон.

Чьи-то сильные руки в плотных перчатках грубо хватают меня за плечи, пытаясь поднять из грязи, оттащить за желтую ленту оцепления. Женский голос врача скорой помощи кричит что-то мне в самое ухо, но её слова доносятся словно сквозь толщу мутной, тяжелой воды. Белый шум.

Вырываюсь с яростью обезумевшего животного, цепляясь онемевшими, скрюченными пальцами за ледяную корку асфальта. Я никуда отсюда не уйду. Если они останутся там, я лягу прямо здесь и умру вместе с ними.

В самом центре этого ревущего, оранжево-черного кошмара, там, где густой смоляной дым вываливается на улицу плотными клубами, что-то меняется. Движение.

Из непроглядной, токсичной тьмы появляется силуэт. Сначала размытый, призрачный, искаженный дрожащим от жара маревом. Затем он обретает плотность.

Это Артур.

Он не идет — он продирается сквозь эту стену дыма, как сквозь физическую преграду. Его походка тяжелая, надломленная, каждый шаг дается ему с титаническим усилием, словно он несет на своих плечах рухнувший небосвод. Но он несет не небо.

Он несет мою дочь.

Нашу дочь.

Арина безвольно обмякла в его руках. Её голова, с разметавшимися волосами безжизненно откинута на его грудь. Худенькая рука в обгоревшем рукаве школьной блузки болтается в такт его шагам.

— Арина! — мой крик разрывает голосовые связки в клочья, выплевывая в морозный воздух сгусток концентрированной боли.

Срываюсь с места, не чувствуя ни замерзших ног, ни тяжести промокшего насквозь пальто. Врачи скорой бросаются им навстречу, обгоняя меня, разворачивая на ходу складные носилки.

Свет проблесковых маячков выхватывает из темноты жуткие, леденящие душу детали. От его белоснежной рубашки почти ничего не осталось — ткань вплавилась, превратившись в жесткий, дымящийся панцирь на его теле. Лицо покрыто жирным слоем черной копоти, сквозь которую проглядывают багровые, воспаленные пятна ожогов. Руки покрыты страшными волдырями и спекшейся кровью, но держат Арину мертвой, стальной хваткой. Защищая. Баюкая.

Он доносит её до раскрытых дверей реанимобиля. Медленно, бережно, словно хрустальную вазу, опускает её на кушетку, которую уже поставили фельдшеры.

— Кислород! Быстро! Пульс нитевидный! — кричит врач, и над моей девочкой мгновенно склоняются люди в синей форме, оттесняя меня назад.

Артур стоит еще секунду, глядя на её бледное, перемазанное сажей лицо. Его широкие плечи судорожно вздымаются, втягивая спасительный ночной воздух, который всё еще пахнет гарью. А затем, словно кто-то перерезал невидимые нити, удерживающие его тело в вертикальном положении, он просто оседает вниз.

Его колени с глухим стуком ударяются о ледяной асфальт. Он заваливается набок, и я с ужасом вижу его спину. Рубашка там выгорела почти полностью, обнажив багрово-черную, сочащуюся сукровицей плоть.

Его глаза полуприкрыты. Зрачки расширены, дыхание сиплое, прерывистое, с характерным свистом. Я вижу, как подергиваются мышцы на его почерневших руках от невыносимой, запредельной боли, которую он пытался игнорировать, пока нес нашего ребенка.

— Элина… — его губы, потрескавшиеся и покрытые серым пеплом, едва шевелятся. — Она… дышит…

— Дышит, Артур, дышит! — рыдаю. — Пожалуйста, только не закрывай глаза! Слышишь меня⁈ Не смей закрывать глаза!

Но он больше не слышит. Его веки тяжело опускаются, и сознание милосердно гасит свет в его разуме, отключая от адской боли.