Глава 7

Глава 7

Три часа ночи — это отдельное измерение, куда попадают только матери и преступники.

Это отдельная жизнь, у которой нет конца.

Арина не спит. Вернее, она засыпает. Но как только я кладу ее в кроватку и отхожу на полтора шага, укладываюсь сама, прикрываю глаза. Проходит, кажется, половина секундочки. И она снова кричит.

— Тихо, — встаю. — Тихо, я здесь.

Она всегда успокаивается, когда слышит мой голос. Это открытие первых недель. Что этот маленький человек, который весит четыре килограмма и ещё не умеет держать голову, узнаёт меня. По запаху, по голосу, по сердцебиению. Он рос внутри меня три четверти года, и теперь я его главный ориентир.

Это одновременно самое прекрасное и самое страшное, что со мной случалось.

Она затихает на руках. Немедленно, нагло, с полным пониманием своей власти. Её дыхание теплое и частое, щекочет кожу. На секунду внутри меня разливается странная, почти болезненная нежность. Такая острая, что хочется одновременно плакать и смеяться.

Я хожу по восьми квадратным метрам взад-вперёд. Пять шагов туда, пять обратно. Качаю её и пою что-то без слов, просто звук, монотонный и тёплый. Она засыпает.

И снова все по кругу.

Я перестаю считать, сколько раз это повторяется.

Около трёх ночи я стою у окна с Ариной на руках и смотрю во двор.

Снег идёт мелкий, сухой, почти невидимый. Только в конусе фонаря видно, как он кружится. Голые тополя стоят неподвижными скелетами. Ватная тишина накрывает город. Кругом ни-ко-го.

Слёзы приходят без предупреждения.

Не потому, что мне плохо. Не потому, что я жалею о чём-то. Просто вдруг становится тесно в груди. Все чувства, которые бурлят подкрепляемые гормонами, выходит слезами. Я плачу, закусив кулак, чтобы не разбудить Арину.

Но моя девочка беззаботно спит.

Спит так спокойно, как будто весь мир — это только этот звук моего сердца и эта рука под её спиной. Как будто больше ничего и не нужно.

Я вытираю лицо.

Смотрю на неё долго.

— Он однажды пожалеет, что не увидел тебя такую, — шепчу тихо. — Даже если никогда не узнает. Его будет мучить пустота. Но я вывернусь наизнанку, чтобы ты никогда не почувствовала пустоты на месте, где должен быть отец.

Первые три месяца пролетает без сна и в постоянной панике за крошечного человека. Дальше на панику времени не остается. Приходится выйти на работу.

— Нам надо идти, — упаковываю Арину в комбинезон. — Ты не против?

Она в ответ сопит.

— Принимаю за согласие.

Благо, Арина наплакавшись вдоволь ночью, обычно спит как сурок днем. Это дает надежду успешно проводить уроки. Но случается нечто большее.

Дети ввалились в класс с обычным своим ором и топотом, увидели Арину и осеклись.

Семён с третьей парты вытянул шею.

— Это чья?

— Моя, — отвечаю, доставая журнал.

— А она умеет говорить?

— Пока нет. Зато умеет кричать. Поэтому — тихо сидим, достаём листы.

Они замолчали. Это было маленькое чудо — пятый «Б», который до сих пор ни разу не сидел тихо дольше тридцати секунд, превратился в самый послушный класс.

— Достаем листы, — одной рукой заполняю журнал, второй качаю коляску. — Небольшая проверочная.

Тихое шуршание бумаги. Скрип ручек. И только иногда кто-то поднимает голову и смотрит не в лист, а пытаются заглянуть в коляску.

— Пишите, — говорю, не поднимая взгляда от журнала. — Она всё равно не подскажет.

Кто-то с задних рядов давится смешком.

Арина не просыпается.

После уроков сижу в учительской и проверяю тетради. Одной рукой, потому что на второй спит моя девочка. Чай так и остывает в кружке с облупившейся надписью «Учитель года». Кто-то оставил на общем столе, я взяла машинально. Я про него просто забываю.

Красная ручка ходит по тетрадям.

— Ты сегодня хоть что-то ела? — говорит Наталья Ивановна, заменяя кружку с остывшим чаем на новую и подвигая ближе вазочку с блинами. — Выпей чай. И блины бери. С мясом.

Наталья Ивановна наш завуч. И хоть преподает математику, но подвигает мои тетради на свой край стола и умело забирает Арину из моих рук.

— Дай мамке поесть спокойно. А мы с тобой пока каракули этих балбесов разберем, — умилительно шепчет Арине и поднимает острый взгляд на растерянную меня. — А ты ешь. Тебе девчонку кормить, а ты серая вся. Скоро прозрачной станешь.

— Спасибо, — благодарю, хотя чувствую, что просто слов благодарности не хватит.

Неожиданным решением для крепкого сна Арины ночью оказывается швейная машинка. Она гремит так, что я боюсь разбудить людей из соседнего дома, но маленькому человеку только слаще спится.

Я шью комбинезон из остатков флиса. Ткань купила на рынке, в корзинке с остатками. Выкройку нашла в интернете, распечатала на обратной стороне школьных бланков.

Машинка строчит. Нитка тянется ровно. Снег за окном всё идёт и идёт. Зима кажется бесконечной и беспросветной.

На часах — три утра. Урок в восемь. Потом два занятия в качестве репетитора. Потом снова швейная машинка. Хозяйка попросила подшить шторы.

Облокотившись на стену, прикрываю глаза, в надежде, что удастся хоть немного поспать. Но Арина открывает свои янтарные глазки.

Смотрит на меня. Серьёзно, в упор, с деловым интересом, который меня до сих пор обезоруживает.

— Привет, — говорю, а она только морщит нос. — Опять ты.

Грудь мгновенно наливается тяжестью, молоко приливает горячим, почти обжигающим потоком, намокает ткань футболки, оставляет тёплые дорожки на животе. Время завтрака.

— Ладно, — вздыхаю. — Идём кормиться.