Глава 6

Глава 6

Рядом нет никого.

Рядом нет никого, но я справляюсь.

Повторяю себе как мантру, когда боль позволяет дышать. Стараюсь думать о чём угодно, только не о том, что происходит с моим телом.

Когда боль ненадолго отпускает свои цепкие объятья, я прикрываю глаза и почти мгновенно проваливаюсь в короткий, тревожный сон.

Но все начинается снова, и боль становится сильнее. Обжигает горячей волной, и я сжимаю зубы так сильно, что слышу, как скрипит эмаль. Пальцы вцепляются в бортик каталки.

Мама не знает, что я здесь.

Я не звонила.

Не кричу. Вместо этого я выдыхаю сквозь зубы. Длинно, со свистом. Боль доходит до пика, зависает там на невыносимую секунду и начинает отступать. Я разжимаю пальцы. На металле бортика остаются влажные отпечатки.

Акушерка заходит, смотрит на меня поверх маски.

— Терпишь хорошо, — бросает равнодушно.

Она проверяет аппарат, что-то записывает в карточку, уходит. Снова накатывает запах собственного страха. Кислый, острый. Он сидит у меня под языком.

Думаю об Артуре.

Не потому, что хочу. Просто так устроена боль. Она выметает всё лишнее и оставляет лишь значимое.

Думаю о том, что он сейчас, вероятно, спит. В Москве примерно пять утра. Ему тепло и уютно. Ему незачем просыпаться и переживать. Ему не больно. Ему не страшно потерять дочь.

Ещё одна схватка — и я перестаю думать вообще.

Родильный зал белый и очень холодный.

Врачи переговариваются, но я никак не могу уловить суть. Обрывки фраз долетают как с другой планеты.

— Хорошо. Ещё раз. Тужься.

Слушаюсь.

Моё тело делает что-то невозможное. Это не похоже ни на что, с чем я когда-либо сталкивалась. Это не боль в привычном смысле — это какая-то первобытная сила, которая использует меня как инструмент и не спрашивает разрешения.

— Ещё немного.

Ещё немного…

Я не знаю, сколько это длится. Время в родильном зале устроено иначе, чем в остальном мире. Боль и страх выворачивают его, как им вздумается. Они словно играют в перетягивание каната, то ускоряя, то замедляя время.

А потом — всё.

Тишина.

И в эту тишину врывается звук, которого я никогда раньше не слышала. Тонкий, возмущённый, живой — первый крик. Неожиданно громкий для чего-то настолько маленького.

Акушерка кладёт мне на грудь что-то тёплое, скользкое, красное и кричащее.

Я смотрю.

У неё сморщенный лоб. Крошечные кулаки. Рот открыт, из него идёт звук. Требовательный, безапелляционный, абсолютно уверенный в том, что его услышат.

Не понимаю, плачу ли я или смеюсь, потому что что-то горячее катится по вискам, а внутри — тишина. Не пустота. Именно тишина.

Будто долго-долго шла гроза, а потом вдруг перестала. Вышло солнце.

— Девочка, — говорит акушерка. — Девять и десять.

Арина. Просто потому, что оно звучит будто владелица имени, будет стоять твердо, даже в самый сильный шторм.

Она перестаёт кричать — почти сразу, как только оказывается на мне. Это странно. Это почти невыносимо трогательно. Она просто слышит моё сердце и успокаивается, будто всё время знала этот звук.

Выписывают нас на третий день. Комната восемь квадратных метров встречает запахом старого дерева и холодом, который живёт здесь постоянно, несмотря на батарею под окном. Она греет только себя и маленький круг воздуха вокруг. Хозяйка открыла дверь молча, посмотрела на свёрток в моих руках, кивнула и ушла обратно на кухню.

Все, что я смогла себе позволить — приставная кроватка и коляска.

Я кладу Арину на кровать, она сразу морщится и открывает рот. Я знаю этот знак. Хватаюсь за него, как за задание, потому что пока есть задание — можно не думать ни о чём другом.

Она ест долго и серьёзно. Я сижу, прислонившись к холодной стене, и слушаю её дыхание.

Я смотрю на малышку и думаю: как же мы будем жить.

Вопрос не риторический. Вопрос бухгалтерский, прикладной, с цифрами. Зарплата учителя в школе — двадцать три тысячи. Комната — двенадцать. Остаётся одиннадцать на всё остальное. Подгузники, питание, одежда. Арина растёт быстро, я уже это знаю теоретически, потому что читала всё, что успела, пока лежала в больнице. Одежда — это деньги, которых нет. Значит, буду шить. У меня есть руки и старая машинка, которую хозяйка квартиры поставила вместо тумбочки. Она гремит, как трактор, но строчку даёт ровную.

Репетиторством займусь с понедельника. Уже договорилась через школу — двое пятиклассников, русский язык. По пятьсот рублей за час. Итого четыре часа в неделю, восемь тысяч в месяц. Уже лучше.

Арина отпускает грудь и смотрит на меня. Взгляд у неё такой, будто она только что прочитала все мои расчёты и нашла их неубедительными.

— Справимся, — говорю я вслух, потому что это надо произносить. — Слышишь? Справимся.

Она икает. Я смеюсь. Кажется, это первый раз, когда я смеялась по-настоящему за последние девять месяцев…