Глава 18. Глеб

— А в чем же еще? — она с вызовом смотрит мне в глаза.

Я выдыхаю сквозь зубы. Пульс гулко бьёт по вискам, словно метроном отсчитывает секунды моего терпения. Потому что я готов прямо сейчас сорваться, закинуть ее на плечо и отнести обратно в больницу, чтобы мне наконец сказали что с ней.

— Ты ведь... — с трудом подбираю слова, чувствуя себя, как на чужой территории, — ты ведь моя семья, Варь. Позволь мне позаботиться о тебе.

Она молчит и смотрит на меня ненавидяще.

Секунду, другую.

Затем отводит взгляд, глотая слёзы так, будто это унижает её сильнее всего.

Сильной казаться хочет.

А у меня от этого грудь сжимает так, будто мне опять влепили пулю. И лучше бы это была пуля. Потому что от вида моей хрупкой жены в таком разбитом состоянии — куда хуже оказывается.

— Больше нет, — произносит тихо, и от её голоса холодом тянет по позвоночнику. — Мы больше не семья, Глеб. И единственное, что ты можешь сейчас для меня сделать — оставить наконец в покое.

Она стоит напротив, бледная такая. Но даже в этой своей болезненной слабости умудряется смотреть на меня так, будто свысока, слегка задрав курносый носик.

Стою и молчу. Впервые за долгое время не знаю, что сказать. Даже спорить с ней права не имею сейчас.

Она такая хрупкая, как ветка, на которую если надавить сильнее, то сломается к чёртовой матери. И от осознания этого во мне снова поднимается злость. На самого себя.

Как я раньше не заметил? Как можно было не увидеть, что с ней что-то не так?

Она ведь действительно изменилась. Почти прозрачная кожа, резкие скулы. Совсем перестала нормально есть. Даже этот дурацкий свитер болтается на ней, будто чужой. Похудела совсем.

И я только сейчас это все разглядел, кретин!

Я знаю ощущение, когда ломаются кости, но сейчас, когда осознаю как сильно проебал свою жену, хуже значительно.

Не понимаю только, почему болеет она, а больно мне? Я даже вздохнуть нормально не могу. Что за глупость такая? Ноет так, что хочется врезать кому-то. А лучше всего себе самому.

— Варюш, — говорю осторожно, будто передо мной хрупкая девчонка, которую я могу сломать одним неосторожным движением. — Если с тобой что-то серьёзное, я должен знать.

Она снова смотрит на меня, взгляд влажный, полный боли и тихого упрямства:

— Нет. Ничего ты не должен, Глеб, — даже имя мое произносит с такой интонацией, будто я чужой для нее.

И это бьет снова. Я вынужденно молчу. У меня не остаётся аргументов, чтобы спорить, и я просто стою и смотрю, чувствуя себя так, будто впервые в жизни не могу справиться с ситуацией.

Я не привык к такому. Мне ведь подвластно решить любой вопрос. Финансовая сделка — легко, боевая операция — раз плюнуть. Я все могу. Только вот не могу отмотать время назад, чтобы исправить то, что натворил. Чтобы жена меня простила. Чтобы не смотрела на меня вот так как сейчас потухшим взглядом.

С ней точно что-то не так. Что-то серьёзное, о чем она почему-то не сказала мне. Боялась или не хотела меня тревожить? Бред. Меня не нужно щадить. Но осознание, что она именно это и делала, ударяет ещё сильнее.

Она меня от боли берегла, выходит. А я ее не уберег…

Вспоминаю, как сегодня её тошнило, и меня начинает морозить от мысли, что я пропустил что-то важное. Что-то, чего пропускать нельзя было ни в коем случае.

Подхожу ближе, не вторгаясь в её личное пространство слишком резко. Осторожно, как никогда раньше:

— Варь, если ты не признаешься сама, то я буду вынужден вернуть тебя в больницу, для обследования.

— Не имеешь права, — шипит она, как котенок обиженный.

Сжимаю челюсть. Молчу. Понимаю. Не простит. Не подпустит. Гордость у неё — железная, отцовская. Это я всегда знал, просто сталкиваться вот так не приходилось.

Она ведь со мной всегда мягкая была. Нежная, податливая.

Вспоминаю, как еще вчера она по нашему дому порхала, ужин готовила. Как за стол меня усаживала, ерунду какую-то рассказывала про учеников своих. Я сидел, кивал. Слушал. Думал — фон. В свои мысли погружен был. А сейчас понимаю — это и была жизнь.

Настоящая. А теперь будто у меня пусто внутри становится, по мере того, как я понимаю, что проебал жену.

Она вроде стоит прямо передо мной, но будто на другой стороне пропасти. Я реально физически чувствую, что теряю ее.

Но одно дело потерять жену, потому что оказался мудаком, не удержал, не сберёг. И совсем другое — если я потеряю её насовсем. Если она уйдёт не к другому, не в свою новую жизнь, а просто… исчезнет.

Навсегда.

— Варя, — мой голос хрипит, — послушай. Если с тобой и правда что-то серьёзное... Я найду лучших врачей. Мы поедем куда угодно. В Швейцарию, в Израиль, хоть на край света. Только скажи, что нужно. Скажи, и я всё сделаю. Я найду способ, слышишь? — подхожу ближе. — Я тебя спасу. Во что бы то ни стало.

Молчание.

А в её глазах... ничего. Пустота. И только где-то на самом дне дрожат слёзы.

Но вместо того, чтобы расплакаться, она вдруг усмехается — горько, с каким-то усталым презрением, будто ей уже все равно:

— От этого не лечат, Глеб, — выдыхает она.

Разворачивается, и уходит, воспользовавшись моим шоком.

Я не сразу понимаю, что происходит. Смысл ее слов доходит до меня слишком медленно. Я просто смотрю ей в спину, а тело будто парализует.

«От этого не лечат», — как приговор.