Глава пятьдесят седьмая

На мгновенье зажмурив глаза, я приготовилась в случае обнаружения прыгать вниз. Жизнь начинала приобретать совершенно иные краски, когда я увидела под собой колючие заросли ежевики.

- Ой, что-то у меня сердце не спокойно! – заорала бабка, а я так и не поняла, чего она так орет. Вроде же нормально разговаривала! – Пойдут, дите в спальне проверю! И окно закрою! А то застудится! Я же его в спальне на втором этаже положила!

Спальня? На втором этаже? Так, а что здесь спальня?

- Иди, - произнес Алексашка, усаживаясь за стол.

- Ничего, барин! Не кручинься! Одумается Настасьюшка твоя, вернется! – вздохнула бабка, не желая уходить просто так. – Молодо – зелено. Посидит, поплачет…

- Да что-то не видно, чтобы она сильно убивалась! Мельница снова вертится. Неужели старый мельник часть силы ей все-таки передал? Хотя, помер он раньше. И его бесы у меня! Не может мельница просто так вертеться, - задумчиво произнес Алексашка. – Что-то здесь нечисто.

- Ой, да брось, барин! –снова запричитала бабка. – Ну дура она, молодая! Ну увидала чего лишнего! Или донесли люди добрые! Но что уж тут такого? Ты – барин видный. Девки сами за тобой бегают! Ты хоть уважение имеешь к жене будущей! Другие вон, наберут сенных девок, сделают театр. И это при живой жене! А ты прятался, дабы не смущать ее! Ну вот кто из мужиков до девок не охоч, а? И она это уразумеет со временем! И будете жить счастливо.

- И ведь главное, разрешение на брак выспросил! – усмехнулся Алексашка, тяжело вздохнув и обрушив руку на какую-то бумагу. – А она сбежала!

Он поднял бумагу, посмотрел на нее и снова бросил на стол.

Ого! Неужели он любит Настю? Хотя, разве это любовь? Если любят, то вряд ли будут деревенским девкам под юбки лазить.

- Думаешь, явится она сюда? – внезапно спросил Алексашка.

- Явится, явится, - успокаивала бабка. – Куда денется! Только обида у нее на тебя страшенная!

А сама на меня зыркнула. Я поспешила спрятаться. Так, погодите! Бабка мне что-то глазами показывала. В сторону так оп!

- А что мне? К ней полезть нужно было, как приспичило? – внезапно вскочил Алексашка. Он резко провел рукой по золотым волосам, лохматя их. – Ты же помнишь, как тяжко рожала! Я даже в церковь пошел! Свечку ставить. Ну думаю, уж коли это не поможет! Где ты видывала, чтобы колдун в церковь на поклон шел! А я пошел! И церковь поправил потом, как дочь родилась!

- Ну, молодая, горячая кровь! Да разве ей объяснишь? – вздохнула бабка, снова зыркая на меня.

- Почто ей больно делать?! Пусть отойдет, переболит, а потом все по-прежнему будет! А сроку –то минуло совсем ничего! И что я за мужик такой будут, чтобы бабу свою зазря гробить! – выкрикнул Алексашка и упал в кресло.

Хм… Как тут все неоднозначно! Впрочем, не мне судить! Мне Миленку нужно домой вернуть. А уж потом с ее папаней разбираться.

Бабка уже дергала головой, словно у нее нервный тик приключился, и шею заклинило. Ладно! Рискнем!

Я стала крабиком пробираться обратно, стараясь не торопиться и проверять куда наступаю Ничто так не мотивирует быть осторожной и ловкой, как кусты колючей ежевики!

Спрыгнув и отбив все ножки о каменные плиты, я настороженно осмотрелась. Никого вокруг не было. И петух не кричал.

Стоило мне только обуться, как вдруг послышался скрип открывающейся двери. Она не открылась, а приоткрылась, словно зовя меня протиснуться внутрь.

- Вернулась! – вздохнула бабка, осматривая меня со всех сторон. – Исхудала-то как! Совсем глядеть больно!

Ага! Только задница в печку не пролезает! Как вспомню, так убивать хочется!

- Ты за дочкой? – полушепотом спросила бабка. – Али насовсем?

- Где моя дочь? – спросила я, а голос дрогнул. Бабка вздохнула и повела меня по темному коридору, напоминавшему музей. Поместье спало, поэтому каждый шаг отдавался от стен.

- Тут она, - прошептала бабка, вздохнув и посмотрев на меня, мол, как же так! – Только погодь!

Возле колыбели спала девушка, разодетая как кукла. На ней был кокошник и платье – самовар, в котором вполне мог жить вместо шатра целый бродячий цирк.

Бабка что-то стала шептать, как вдруг, девка заворочалась, что-то проворчала во сне и захрапела. Теперь стало ясно, что спит девка крепко.

- Иди! Бери свою Миленку! - вздохнула бабка. – Не ест она ничего у нас!

- Понятное дело, - заметила я, беря на руки теплую дочь. Ощупав ее как следует, я убедилась, что сонная малышка настоящая. Прижавшись щекой к доченьке, я вытерла о пеленки скатившуюся слезу. Не думала, что увижу ее и вот так вот обниму!

- Пойдем! Пока не поймал! – кивнула старуха, а огонек ее огарочка свечи дрогнул. Тени запрыгали на стенах, принимая самые жуткие и уродливые формы, словно пытаясь меня о чем-то предупредить. На душе как-то тревожно стало!