Глава 26. Надя

Я посмотрела вниз.

Алая ниточка стекала по внутренней стороне бедра, капая на белоснежную плитку террасы.

— Ты... — голос Наташи вдруг стал чужим, тонким, — ты беременна?

Мир сузился до этого кровавого пятнышка.

Я подняла глаза на сестру.

Её лицо было бледным, губы дрожали.

— Помоги мне уйти, — прошептала я.

Не просьба.

Не приказ.

Просто констатация факта.

Не сейчас.

Только не сейчас.

Не после всего, через что я прошла.

Не только, когда я уже успокоилась и встала на ноги.

Я почувствовала, как что-то тёплое и липкое растекается по ноге.

Малыш!

Мой малыш!

Наташа вдруг резко зашевелилась.

Вытащила из сумочки пачку салфеток, сунула мне в руки.

— Держи. Заложи там, — Её пальцы были ледяными. — Моя машина рядом.

Я не могла поверить.

— Ты... почему помогаешь мне?

Она сжала мою руку так сильно, что стало больно.

— Потому что я тоже была беременна. — Глаза её блестели. — Три года назад. Но… не сложилось.

Мы шли через сад — её рука на моей спине, моя — на животе.

Гости смеялись за нашими спинами, не понимая и не зная, что сегодня одна маленькая жизнь может погаснуть…

Фонари мерцали, как звёзды в тумане…

В ушах стучало только одно: «Живи, живи, живи…»

Наташа помогла мне устроиться в машине, а сама вела как сумасшедшая, нарушая все правила.

— Держись, — она бросила взгляд на мои сжатые пальцы. — Ты же всегда держалась, чёрт возьми. Малыш должен жить

Я смотрела на её профиль. Такой знакомый и вдруг чужой.

— Руслан... ничего не должен знать… — начала я.

— Не сейчас, — она резко переключила передачу. — Сейчас важно доставить тебя в клинику.

Она указала на мой живот.

Когда мы влетели в приёмный покой, Наташа кричала что-то про угрозу выкидыша.

Я смотрела на потолок, чувствуя, как её рука сжимает мою.

Крепче, чем в детстве.

Крепче, чем когда-либо.

Холодная больничная койка впивалась в спину, пока медсестра вводила катетер в вену.

Я сжала зубы, чувствуя, как по внутренней стороне бедра снова стекает тёплая струйка.

— Дышите, — врач положил ледяную ладонь мне на лоб, — кровотечение слабое, успеем остановить.

Он долго прислушивался ко мне стетоскопом.

Я кивнула, но в голове гудело только одно: «Не уходи. Не уходи. Не уходи».

Я же только начала чувствовать его толчки.

Говорила с ним по утрам.

Господи, пожалуйста...

— Когда УЗИ? — мой голос звучал хрипло, как будто я кричала несколько часов.

Врач поправил очки, перелистывая историю болезни:

— Как только стабилизируем. Примерно через час.

— А ребёнок... — я не могла договорить.

Его пальцы потеплели на моём запястье:

— Сердцебиение есть, это главное.

Я закрыла глаза, представляя это крошечное сердечко.

Бьётся ли оно сейчас чаще от страха, как моё?

Чувствует ли малыш мою панику?

Простит ли меня…

Нет!

Нет, даже думать об этом нельзя!

Я запрещаю себе думать плохо!

Его спасут, всё будет хорошо!

Через какое-то время ко мне зашла Наташа.

— Ты... — я проглотила ком в горле, — зачем осталась?

Наташа пожала плечами:

— Не чужие ведь...

Но её голос дрожал.

Когда капельница закончилась, медсестра привезла УЗИ-аппарат.

Первые звуки аппарата.

Глухой стук.

Быстрый, как мотылёк.

Сердце.

Его сердце!

Живое!

Медсестра улыбнулась.

— Всё хорошо! — забрала аппарат и вышла.

Я вздохнула облегчённо и на глаза навернулись слёзы.

Тишину палаты нарушал только равномерный звук капельницы.

Наташа сидела на краю моей кровати, её пальцы нервно перебирали край больничного одеяла.

— Врач сказал, всё будет нормально, — её голос звучал непривычно мягко. — Просто покой и наблюдение.

Я кивнула.

Она потеряла ребёнка.

Когда?

Как?

Почему я не знала?

Но вопросы горели на языке, а произнести их не хватало смелости.

Вместо этого я спросила другое:

— Ты... не скажешь Руслану?

Наташа замерла.

Её глаза, такие же, как у меня, только холоднее, стали какими-то стеклянными.

— Думаешь, я специально бегу докладывать ему о каждом твоём шаге? — в голосе вновь зазвучали знакомые нотки яда, но тут же исчезли.

— Просто... — я провела рукой по животу, — ему сейчас на это всё равно. А я не хочу его обременять нами. Ты же его знаешь, он правильный. Передумает разводиться…

— А ты? — Наташа резко встала, подошла к окну.

Тени от фонарей за окном рисовали на её лице странные узоры.

— А я перегорела, — призналась я. — Мне не хочется его... жалости. Семья ради жалости?! По-моему отвратительно… Будьте счастливы вдвоём, спасибо что помогла мне…

Она обернулась и вдруг я увидела в её взгляде что-то новое.

Но я не так и не разобрала что.

Наташа горько хмыкнула.

— Ладно. — Короткий кивок. — Моё рот на замке.

В этом «ладно» было столько всего: горечь несостоявшегося материнства, обида на мир, что-то ещё... что-то, что я боялась разглядеть…

Когда Наташа уходила, её пальцы на секунду задержались на дверной ручке.

— Надь... — она не обернулась, — береги себя.

Дверь закрылась, оставив меня наедине с тиканьем аппаратуры и стуком маленького сердца на мониторе.

Я прижала руку к животу, чувствуя под пальцами лёгкое движение.

— Ты не один, — прошептала я.

И я тоже. Ты есть у меня.