Глава 12

После разговора со Стасом прошло два бесконечных дня.

Время в санатории зациклилось: подъем, тошнота, сосны, серые сумерки, тошнота, беспокойный сон. Телефон я включила всего один раз, просто проверить, жива ли еще та реальность, из которой я сбежала.

Сорок семь пропущенных.

Сорок семь цифровых ударов в грудь.

Сообщения всплывали одно за другим, я удаляла их, не читая, едва завидев первые буквы:

— Марта, молю…

— Послушай…

— Я жду тебя дома….

Я сбрасывала их в корзину вместе с ошметками своей веры в людей, чувствуя, как экран обжигает пальцы. Его голос до сих пор вибрирует у меня в черепной коробке, то умоляющий, до приторности нежный, то злой, срывающийся на хрип, то пугающе отчаянный. Я слышу его даже в тишине комнаты.

Наверное, так и сходят с ума.

Лучше бы он орал. Лучше бы проклинал, обвинял во вранье, ненавидел. Ненависть очень твердая почва, на ней можно стоять, от нее можно оттолкнуться. А его отчаяние напоминает гнилое болото.

Сделаешь шаг, сразу засосет обратно в ту жизнь, где я была счастливой, доверчивой дурой. В ту жизнь, которой больше не существует.

Алла садится на край кровати. Матрас жалобно скрипит, возвращая меня из внутреннего ада в реальность.

— Марта, — говорит она тихо, но с той самой интонацией, после которой спорить бесполезно. — Надо решать. Что дальше? Ты здесь как в склепе заживо замурованная.

Она права.

Это место перестало быть убежищем. Теперь это клетка, пахнущая хлоркой, старой хвоей и чужой безнадежностью.

Здесь нет будущего. Здесь только туман, в котором я пытаюсь нащупать опору.

А опора теперь не снаружи, она внутри.

Маленькая, невидимая, требующая от меня не слез, а железа, кальция и спокойствия.

— Я знаю, — выдыхаю я. В горле першит, будто я наглоталась песка. — Но я не могу вернуться в квартиру, Алла. Я физически не могу повернуть ключ в этом замке. Там все про нас. Каждый коврик, каждая чашка. Там его запах. Там все пропитано тем враньем, которым он кормил меня три месяца, пока я, как идиотка, ждала его с работы. И он сам… Он же не уйдет. Он засядет там, как в осаде.

— Не уйдет, — Алла сжимает мою ладонь. — Он звонил мне вчера. Орал так, что динамик хрипел. «Она в стрессе, она не в себе, передай ей, что я не сдвинусь с порога, пока она не посмотрит мне в глаза».

Я чувствую, как к горлу подступает знакомый спазм.

Не тошнота, нет. Это чистое, дистиллированное отвращение. «Не в себе». Как удобно! Списать мое законное право на ярость и брезгливость на стресс. Сделать меня невменяемой, чтобы самому казаться просто оступившимся.

— Я не готова смотреть ему в глаза, Алла. Если я увижу его лицо сейчас, я либо сойду с ума от боли, либо, что еще страшнее, прощу из слабости. А простить его, значит убить себя окончательно. Растоптать ту Марту, которая еще пытается дышать.

— Тогда не возвращайся, — Алла смотрит в упор. В ее глазах решимость, которой мне сейчас так не хватает. — Я нашла вариант. Однокомнатная в центре, тихий двор, кирпичный дом, недалеко от меня. Сдается посуточно, но хозяин знакомый моего знакомого, я договорилась на месяц. Мужик нормальный, лишних вопросов не задает, в душу не лезет. Там чисто. И там ни одной вещи, которая помнила бы Стаса.

Я начинаю качать головой.

Мысли о деньгах, о потере работы, о туманном завтра всплывают тяжелыми буями.

— Алла, я не потяну. Адвокат, анализы, теперь еще съем… Я не могу вечно висеть на твоей шее. Мне стыдно.

— Заткнись, Марта, — она внезапно улыбается, и в этой улыбке столько настоящей, не книжной любви, что у меня щиплет в носу. — Мы подруги. Настоящие подруги. Ты бы для меня сделала то же самое, и не ври, что нет. Считай это инвестицией в твое выживание. У тебя сейчас внутри жизнь. А у него… Только его эго и Кристина из Саратова. Мы не дадим ему победить.

Я молчу.

Принимать помощь, значит признать, что ты сейчас маленькая и беззащитная. Но я действительно такая. Разбитая на тысячи осколков. И Алла единственная, кто пытается их склеить, не боясь порезаться.

— А мама? — шепчу я, цепляясь за последнюю надежду на нормальность. — Может, все-таки к ней?

Алла вздыхает и отводит взгляд.

Мы обе знаем ответ.

Моя мама женщина старой закалки, железных правил и хрупкого здоровья. Если она узнает про измену, про развод, про то, как Стас топтал наше долго и счастливо… ее просто размажет. А узнав о беременности, она начнет спасать семью. Начнет уговаривать, плакать, искать оправдания для заблудшего мужа. Она не поймет, что этот отец просто яд.

— К маме нельзя, — признаю я, и это звучит как окончательный приговор прошлому. — Она вчера звонила трижды. Я написала ей: «Все хорошо, я в командировке, связи почти нет». Очередная ложь. Я тону в вранье, Алла. Вру всем: маме, коллегам, самой себе. Мне кажется, я сама становлюсь похожей на Стаса.

— Съемная квартира, кстати, отличный шанс перестать врать, — отрезает Алла. — Это твоя нейтральная территория. Крепость, если хочешь. Там ты сможешь просто быть. Сегодня же едем.

Я смотрю на чемодан в углу. Мой брак со Стасом скукожился до размеров этого пластикового ящика. Больше я ничего не возьму из нашей квартиры. Пусть забирает все: мебель, технику, воспоминания. Мне нужно только то, что нельзя потрогать руками.

— Алла, — окликаю я ее у двери. — Спасибо. За то, что не даешь мне стать тенью.

— Не за что, дурища, — она подмигивает, но глаза остаются серьезными. — Собирайся. В три выезжаем.

Когда дверь закрывается, я остаюсь в тишине. За окном сосны качаются, будто кивают мне: иди, не оглядывайся.

Странно, но мне не жаль уходить. Санаторий выполнил свою роль, он стал коконом, в котором я переродилась из счастливой жены в испуганную, но решительную мать.

Я кладу руку на живот.

Там, под слоем кожи, происходит великое, непостижимое таинство. Там живет Злата. Моя маленькая, невидимая точка сборки.

— Знаешь, малышка, — шепчу я, и слезы впервые за эти дни не обжигают, а приносят прохладу. — Нам будет чертовски страшно. Твой отец… он оказался чужим человеком. Но это не значит, что мы проиграли. Это значит, что наша настоящая история начинается только сейчас.

Через час Алла влетает в комнату

— Все, ты официально свободна от этого режима! Направления на анализы в кармане. Сказала, вставать на учет немедленно. Срок уже такой, что тянуть нельзя.

— На учет, — горько усмехаюсь я. — А в графе «отец» что писать? Прочерк?

— Напишешь «Герой нашего времени», — фыркает Алла. — Пошли.

Мы выходим на крыльцо.

Солнце слепит, оно уже по-весеннему наглое, сильное. Ветер треплет волосы, выдувая остатки больничного тумана. Я сажусь в машину, и когда мотор заводится, у меня возникает чувство, что я совершаю дерзкий побег от той себя, которая позволяла себя обманывать.

Новая квартира оказывается именно такой, как мне было нужно: однокомнатная, простая, с выцветшими обоями в мелкий, по-детски наивный цветочек. Линолеум пахнет чистотой.

Здесь нет нашего ортопедического матраса. Здесь нет ничего, что напоминало бы мне о предательстве.

— Как ты? — Алла с тревогой следит за моим лицом.

— Здесь тихо, — я ставлю чемодан посреди комнаты. — Господи, Алла, здесь так тихо.

Алла уходит за продуктами, оставив меня наедине с этой пустотой.

Я сажусь на кровать, смотрю на окно. Во дворе на детской площадке пустые качели скрипят на ветру. Скрип-скрип.

Ритм жизни.

Мир не рухнул. Люди все так же влюбляются, ссорятся, покупают кефир, ведут детей в сад. Моя личная катастрофа — для вселенной просто статистическая погрешность. И это осознание почему-то дарит покой.

Я достаю телефон и набираю маму.

— Марта! Господи, ну наконец-то! Ты почему не отвечала? Я уже хотела вызывать полицию!

— Все в порядке, мам, — голос звучит ровно, я сама удивляюсь своей выдержке. — Командировка была в лесу, связи ноль. Я уже в городе, но завалена отчетами по уши.

— А Стас? Он звонил, места себе не находил, голос такой странный… Вы что, поругались? Март, ты же знаешь, мужчины как дети, иногда надо промолчать…

— Мы не поругались, мам. Все нормально, отдыхай. Я позвоню через пару дней.

Я кладу трубку.

Врать маме, это как воровать у слепого, но я знаю: сейчас это единственный способ сохранить ее и себя.

Мне нужно накопить силы для войны, которая начнется завтра в кабинете адвоката. Мамины советы «промолчать» и «потерпеть» сейчас добьют меня быстрее, чем измена Стаса.

Приходит Алла с огромными пакетами. Йогурты, творог, гора фруктов, упаковка витаминов, мясо, крупы, даже мой любимый гель для душа.

— Вот, ешь. Теперь ты ешь за двоих, так что забудь про свои диеты.

— Алла, ты золото. Я не знаю, что бы я делала…

— Знаю я, что бы ты делала. Сидела бы в той квартире и слушала его оправдания про «это была ошибка». А теперь значит план. Завтра к адвокату, ты говорила? Никакого благородства! — Алла хлопает ладонью по столу. — Злате нужны будут подгузники, качественные врачи и спокойная мать, которой не надо думать, чем платить за квартиру. Мы заберем все, что положено по закону.

Вечером мы сидим на крошечной кухне, фонарь за окном рисует на стене длинные, качающиеся тени. Я слушаю Аллу и впервые за долгое время чувствую… нет, не счастье.

Но предвкушение жизни.

Я буду счастливой. Обязательно буду.

У меня внутри целая вселенная. Крошечное сердце, которое бьется в унисон с моим. Тук-тук-тук. Для нее я весь мир.

— Ты молодец, — шепчет Алла, уходя. — Ты даже не представляешь, какую силу в себе открыла.

— Я просто мать, Алла, — отвечаю я, закрывая за ней дверь.

Я кладу руки на живот, прислушиваясь к тишине.

— Слышишь, Злата? — шепчу я в пустоту комнаты. — Мы здесь. Мы в безопасности. Завтра мы пойдем в новую жизнь. Мы будем бороться.

Я засыпаю, и мне впервые не снится Стас.

Мне снится море. Синее, огромное, спокойное море. И я иду по теплому песку, а рядом бежит маленькая светленькая девочка с моими глазами. И нам совсем не страшно, потому что мы вместе.

И нам никого больше не нужно, чтобы быть целыми.