Эпилог

— Марта! Ты меня слушаешь вообще?

Я открываю глаза.

Надо мной нависает Алла, с двумя стаканчиками кофе в руках и праведным возмущением на лице.

Сентябрьское солнце золотит верхушки деревьев в парке, превращая обычный выходной в картинку из журнала.

— Ты в облаках витаешь. Я уже третий раз спрашиваю: тебе с сиропом или без?

— Без, — улыбаюсь я, поправляя плед в коляске. — И вообще, я теперь на грудном вскармливании, кофе мне нельзя. Ты же крестная, должна знать матчасть.

— Ой, да ладно, один глоток. Златка переживет. Да и не пьет она уже грудь почти, ты же на смесь на ночь перешла.

Алла плюхается рядом, протягивает мне стаканчик.

Беру, грею ладони. Кофе пахнет осенью и новой жизнью.

— Ты чего загрустила? Опять о нем?

— Нет, — отвечаю честно. — О себе. О том, как все странно повернулось. Год назад я жила в другой квартире, с другим человеком, и думала, что у меня все есть. А на самом деле внутри была пустота, прикрытая красивыми шторами. А теперь у меня нет тех штор и есть все.

Алла молчит, понимающе кивая.

Она видела все.

Она видела, как я собирала себя по кускам после того суда, где делили не просто метры, а годы жизни. Квартиру тогда продали, я выгрызла свои законные 85% благодаря добрачным деньгам, Стас купил себе однушку на окраине. Мама долго вздыхала, но когда впервые взяла Злату на руки, отрезала: «Не нужен вам такой отец».

Я закрываю глаза, и перед ними всплывает тот день. Четыре часа утра, стерильный свет родзала и первый, требовательный крик.

— Злата, — шептала я тогда, касаясь губами ее горячей макушки. — Златочка, привет.

В тот миг, когда ее положили мне на грудь, боль, которую я носила в себе с самого Саратова, наконец ушла. Она не затихла, она просто растворилась в этом маленьком сопящем существе.

А через три дня было то самое крыльцо роддома. Стас с нелепым огромным зайцем и глазами побитой собаки. Он просил шанса, говорил про психолога, про любовь.

— Ты увидишь ее, и тебе покажется, что у тебя есть права, — сказала я тогда, отступая на шаг с конвертом в руках. — А я не хочу давать тебе ложных надежд. Уходи, Стас. Забери игрушки. Мы не нуждаемся.

Он тогда остался стоять на асфальте, а заяц так и лежал у скамейки, как символ его запоздалого раскаяния.

Я не обернулась. Я знала: простить — не значит впустить обратно.

— Смотри, — Алла кивает в сторону, вырывая меня из воспоминаний. — Игрулька откатилась.

Из коляски действительно выпал прорезыватель, ярко-оранжевый осьминог. Я наклоняюсь, но чья-то рука опережает меня.

— Позвольте.

Я поднимаю голову.

Он стоит надо мной, чуть пригнувшись, и улыбается. Лет тридцати с небольшим. Карие глаза, легкая небритость, вьющиеся волосы выбиваются из-под бейсболки. Спортивная куртка, кроссовки, видно, что бежал, чуть запыхался.

— Ваш, кажется, — протягивает игрушку.

— Спасибо, — я принимаю осьминога, сую обратно в коляску.

Злата просыпается, начинает кулачком тереть глаз и забавно морщит носик.

— Маленькая совсем, — замечает он, не уходя.

— Сколько вам?

— Пять месяцев.

— Красивая. В маму.

Я смотрю на него и внезапно, впервые за долгие, выматывающие месяцы, не чувствую привычного желания выставить шипы. Не строю стену. Просто смотрю на его открытую улыбку.

Алла тактично кашляет за спиной и встает.

— Я, это… пойду еще кофе возьму, мой остыл. А ты, Марта, смотри, чтобы вещи больше не разбегались. И уходит. Быстро, с такой хитрой улыбкой, что мне становится смешно.

Мы остаемся вдвоем.

Я на скамейке, он рядом, переминается с ноги на ногу.

— Я помешал отдыху? Извините, просто игрушка… сам бежал, увидел прямо под ногами. Думал, потеряете ценный кадр.

— Все нормально, — улыбаюсь я. — Спасибо, что подняли. Это наш любимый осьминог.

Злата уже проснулась окончательно, таращит глаза на дерево, тянет ручки вверх, будто пытается схватить солнечный зайчик.

Он смотрит на нее, потом на меня.

Очень бережно, без напора.

— Можно сесть? — кивает на край скамейки.

— Да. Садитесь.

Он садится, кладет бейсболку рядом. Представляется:

— Дима.

— Марта.

— Очень приятно, Марта.

Тишина.

Но не та гнетущая, от которой хочется сбежать в ванную и включить воду.

А другая, теплая, прозрачная, как этот день. Дима улыбается, и я замечаю добрые смешинки в уголках его глаз. И вдруг ловлю себя на мысли: я улыбаюсь в ответ.

— А ты, Марта, часто здесь гуляешь? — спрашивает он.

— Каждый день. Мы тут со Златой уже местные достопримечательности.

— Тогда, может, как-нибудь пересечемся еще? Я тоже почти каждый день бегаю в этом парке. И, кажется, мне очень нравится это место.

— Пересечемся, — отвечаю я и чувствую, что действительно этого хочу.

Алла возвращается, видит нашу идиллию и, о чудо, помалкивает.

Только подмигивает мне так, что я чуть не прыскаю в стакан с кофе. Мы сидим под сентябрьским солнцем, Злата тянет ручки к листьям, а Дима рассказывает какую-то смешную историю про свой первый марафон.

Я не знаю, что будет завтра.

Не строю планов на годы вперед. Я просто сижу здесь, дышу этим воздухом и чувствую, как в душе становится тихо и ясно. Буря закончилась.

Она не искала любовь. Любовь нашла ее сама. В тот самый момент, когда Марта перестала бояться просто быть счастливой.

В своей маленькой однушке, со своей большой победой в конверте и с этим новым, теплым сентябрем.