Глава 10

Я пытаюсь сесть, и мир тут же совершает издевательский кувырок. Потолок плывет вправо, пол качается под ногами, как палуба тонущего корабля.

Во рту сухо, горько, а к горлу подкатывает такая тошнота, что темнеет в глазах. Я едва успеваю долететь до ванной, сбивая плечом дверной косяк.

Меня выворачивает желчью. Кислой, едкой, от которой горит все внутри, кажется, от желудка до самых носовых пазух. Я цепляюсь пальцами за холодный, скользкий край раковины, а тело продолжает содрогаться в пустых, мучительных спазмах. Кажется, еще немного и я выплюну саму себя, останется только пустая, обескровленная оболочка. Я смотрю в сливное отверстие и думаю: вот так утекает моя жизнь. По капле, со слизью и горечью.

— Марта? — голос Аллы бьет по ушам.

Я слышу, как она бросает сумку, как шелестят пакеты.

— Марта, ты где? Господи, тебе опять плохо?

Она заглядывает в ванную. В зеркале я вижу ее отражение: растрепанная, лицо красное, в глазах неподдельный испуг.

Алла тут же оказывается рядом, убирает мои мокрые волосы со лба. Руки у нее холодные, пахнут улицей и кожей, и это приносит мимолетное облегчение.

— Здесь я, — выдавливаю я, споласкивая рот ледяной водой. Голос хриплый, как у курильщика со стажем лет так сорок.

— Так, — Алла решительно берет меня под локоть и выводит в комнату. — Это уже не смешно. Третьи сутки ты сине-зеленого цвета. Я вызываю врача.

— Не надо… — я пытаюсь отмахнуться, но ноги подкашиваются, и я просто рушусь на кровать, как тряпичная кукла. — Само пройдет. Это стресс. Организм просто… не справляется. Слишком много всего, Алла. Слишком много.

— Стресс стрессом, а ты сегодня хоть крошку во рту держала? — она смотрит на меня в упор, не давая отвернуться. — Марта, ты таешь. В этом пенсионерском раю должен быть дежурный врач. Я сейчас найду.

Я не спорю.

Сил нет даже на то, чтобы закрыть веки. Алла уходит, я слышу ее властный голос в коридоре, потом суету, шепот медсестер.

Через десять минут меня уже ведут под руки по длинному, пахнущему хлоркой, старым деревом и вареной капустой коридору. Каждый шаг отдается в голове тупым пульсирующим ударом.

Кабинет Светланы Петровны заставлен пыльными фикусами и пожелтевшими справочниками. Сама она, женщина лет пятидесяти с тяжелым, уставшим взглядом поверх очков, долго слушает мои сбивчивые жалобы.

— Тошнит, говорите? — она медленно записывает что-то в карту. — Слабость, головокружение? На запахи реакция есть?

— Есть, — шепчу я, вспоминая, как сегодня утром меня едва не вырвало от едва уловимого запаха чьих-то духов в коридоре. — Но я три дня на одних нервах. У меня… тяжелая ситуация в семье. Муж… в общем, мы расстаемся.

Светлана Петровна на мгновение перестает писать. Поднимает на меня внимательные, оценивающие глаза.

— Милочка, нервы это понятно. Но давайте по существу, когда были последние месячные?

Вопрос как обухом по голове.

Я даже замираю от неожиданности. Пытаюсь сосчитать, отмотать назад пленку своей жизни до того проклятого момента, как увидела Стаса в телевизоре. Неделя? Две? Три? Весь последний месяц прошел в какой-то лихорадочной подготовке к отпуску, в завалах по работе, в бесконечной беготне за подарками для его «тетки».

— Не помню, — честно отвечаю я. — Кажется… задержка. Но у меня цикл всегда скачет, когда я переутомляюсь. А мы с мужем… — я запинаюсь, горло перехватывает. — Мы пытались, особенно в первые годы брака, не выходило ничего. Отпустили, думали вот… В отпуске попробуем, вдруг.

Врач молча встает и указывает на соседнюю дверь.

— У нас тут корпус новый, оборудование в прошлом месяце завезли. Идите в кабинет УЗИ. Посмотрим ваши нервы на мониторе.

Кабинет УЗИ встречает стерильной прохладой. Холодный гель на животе кажется обжигающим, я вздрагиваю.

Я лежу, уставившись в белую плитку на потолке, и слушаю, как датчик шуршит по моей коже. Алла стоит в углу, сцепив пальцы так сильно, что они побелели. В кабинете оглушительно тихо, только прибор иногда издает короткие электронные писки.

— Так, — голос врача звучит буднично, почти скучно. — Смотрите сюда, Марта.

Я нехотя поворачиваю голову к монитору.

В серой, зернистой ряби я не вижу ничего, кроме хаотичных пятен. Но врач задерживает датчик на одной точке, слегка надавливая.

— Вот оно. Видите? Плодное яйцо. В полости матки. Срок восемь недель. Сердцебиение отчетливое. Включаю звук.

И тут комнату наполняет ритмичный, быстрый, оглушительный стук. Тук-тук-тук-тук.

Мир схлопывается до размеров этого маленького экрана.

Этот звук он не из прибора. Он как будто раздается у меня в самой голове, в каждой клетке тела.

— Что? — я забываю, как дышать. Легкие словно окаменели. — Это… это ошибка. Быть не может…

— Природа плевать хотела на ваши диагнозы, когда решает, что пора, — Светлана Петровна выключает звук, и тишина кажется еще более тяжелой. — Поздравляю. Вы беременны. Живой, развивающийся плод. Все в норме.

Я чувствую, как в ушах начинает нарастать гул. Восемь недель. Два месяца. Все это время, пока я паковала чемоданы в Турцию, пока выбирала этот чертов отель «Амара», пока смеялась над его шутками и целовала его в макушку, она уже была там.

Моя дочь.

Почему дочь? Потому, что я детства знала, что у меня будет девочка. Я ждала ее, иногда, после очередного пустого теста, звала, плача в ванной.

Я знала, что она придет. Рано или поздно придет. И она пришла!

Она была внутри, когда я орала в подушку от боли. Она была внутри, когда я искала Кристину в соцсетях. Она слушала, как я кричала Стасу про развод.

— Марта… — Алла делает шаг ко мне, ее лицо перекошено, она не знает плакать ей или смеяться. — Март, ты слышишь? Ты беременна! Господи…

Я не отвечаю, медленно сажусь на кушетку, механически вытирая липкий гель бумажным полотенцем.

Руки трясутся так сильно, что я не могу попасть в рукав кофты.

Беременна.

Именно сейчас. Когда я сожгла все мосты. Когда я объявила войну. Когда я узнала, что человек, которого я считала своей опорой — гнилой насквозь. Когда его губы целовали другую в Саратове, я, оказывается, уже носила под сердцем его ребенка.

Внутри меня закипает какой-то дикий, нечеловеческий коктейль из чувств.

Радость? Да, она бьется где-то на самом дне, слабая и ошарашенная. Наконец-то! То, о чем я молила всех богов, случилось. Но эта радость тут же накрывается ледяной волной ярости.

Как он мог? Как он мог предать не только меня, но и ее? Ведь это и его дочь. Его кровь, которую он променял на сторис стилиста из Саратова.

— Вам нужен абсолютный покой, — Светлана Петровна выписывает ворох рецептов. — Первый триместр, угроза на фоне такого стресса колоссальная. Витамины, свечи, лежать, не нервничать. Поняли меня? Никаких скандалов.

— Поняла, — киваю я, глядя в пустоту.

Мы выходим из кабинета. Я иду по коридору, и мне кажется, что я сделана из тончайшего хрусталя. Одно резкое движение, один громкий звук и я рассыплюсь на миллион осколков, которые уже никто не соберет.

В номере я падаю на кровать, слезы прорываются внезапно. Это не те слезы, что были раньше, тогда были слезы брошенной женщины. А сейчас какой-то очищающий, страшный ливень. Я плачу в голос, задыхаясь, кусая край одеяла.

— Ну чего ты, Март? — Алла садится рядом, осторожно гладит меня по плечу. — Это же чудо. Настоящее чудо. Ты же так хотела. Помнишь, как мы в три часа ночи обсуждали имена?

— Хотела, — всхлипываю я, зарываясь лицом в подушку. — Но не так! Не в этой помойке! Как я ей скажу, Алла? Как я посмотрю ей в глаза, зная, что ее отец мразь? Что он бросил нас, еще даже не зная, что мы есть?

Я закрываю глаза и вдруг вижу ее.

Не ту точку на сером мониторе, а девочку. Светленькую, с его серыми глазами, но с моим упрямым подбородком.

Злата. Имя, которое я шептала про себя все время, когда ее звала, как заклинание.

И вдруг боль от предательства Стаса начинает трансформироваться во что-то другое. Раньше я была просто обиженной женой. Теперь я мать и этот маленький комочек внутри дает мне такую силу, о которой я и не подозревала.

— Он не узнает, — говорю я, и мой голос больше не дрожит. Он звучит так, будто я зачитываю приговор.

— Март, ты чего? — Алла пугается моего тона. — Это серьезно. Суды, раздел имущества… Ребенок это юридически…

— Мне плевать на юридически! — я резко сажусь. — Никаких алиментов. Никаких встреч. Никаких воскресных пап. Я не позволю ему даже тенью коснуться ее жизни. Он выбрал Кристину, выбрал вранье, выбрал чужую постель. Пусть там и остается. А Злата… Злата это только мое. Мое спасение. Мой единственный шанс не сойти с ума.

Я кладу ладонь на живот.

Там еще совсем тихо, еще ничего не чувствуется, но я уже знаю, я за нее убью. Я выстрою вокруг нее стену, которую Стас не пробьет ни своими мольбами, ни своими деньгами.

В груди тесно от этого странного чувства.

Я предана мужем, раздавлена его ложью, моя жизнь разрушена до основания… Но на этих руинах вдруг проросла жизнь.

И эта жизнь важнее моего разбитого сердца.

— Я справлюсь, — шепчу я, глядя на темные сосны за окном. — Слышишь, малышка? Мы справимся. Я больше не буду плакать из-за этого мудака. У меня теперь есть ты.

— Все, — выдыхаю я. — Его больше не существует. В моем мире его нет.

Я ложусь обратно, прижимая руку к животу. Тошнота еще никуда не делась, голова кружится, и впереди бесконечная война за развод и новую жизнь.

Но внутри меня бьется крошечное сердце. Тук-тук-тук. И этот ритм теперь мой единственный закон.

Я больше не жертва. Я женщина, у которой есть тайна.

Внутри меня его продолжение, его черты, его гены, и от этой мысли хочется содрать с себя кожу, но в то же время я готова эту кожу отдать, чтобы ее защитить.

Это безумный, уродливый парадокс: я ненавижу мужчину, который дал мне единственное, ради чего стоит дышать.

Завтра начнется новая глава. Глава, где нас двое, а он навсегда остался в прошлом. Стас думает, что он разрушил мой мир, но он просто снес старый сарай, под которым лежал клад.