Глава 10

Я сидел в очередном кабинете, выбранном мною в качестве рабочего, на этот раз в Лефортовом дворце, и пытался вникнуть в безумное налогообложение, введенное дедом, Петром Первым. По всему выходило, что прибылью от налогов в казну поступило при введении подушевого налога почти в три раза больше нала, полученного за год до этого, но… затем прибыль начала стремительно падать. Я пока не спешил ворошить этот муравейник и отслеживать, куда, точнее в чьи карманы, часть казны переместилась. Мне было важно понять, каким образом деньги туда попадали. А вот здесь был не просто тупик – это было болото. Население стремительно сокращалось, да и условия существования были настолько разными, что стричь всех под одну гребенку было… нет, не неэтично, это суровые времена, требующие суровых мер, и слово «этика» здесь неуместно, это было невыгодно. Кроме прямых укрывательств, были еще и недоимки по причине, что с налогоплательщика попросту нечего было взять в качестве оплаты налога. Придуманные и введенные в дело выбиватели налоговых долгов если и помогали, то видно этого не было. К тому же не были разработаны механизмы определения укрывательств, кроме обычных обысков и запугиваний, что, как известно, работает только на первых порах, потом в дело должны вступать другие механизмы, но их попросту не было. И кроме повышенной смертности, в том числе на строительстве Санкт-Петербурга, империю захлестнула волна перебежчиков. Как говорится, вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Ну а если проще, крестьяне выражали свое недовольство проводимой Петром, который Первый, налоговой реформой ногами. И как эту ситуацию сейчас переломить, я понятия не имел.

Других податей, взиманий и черт его знает чего еще, что, похоже, дед придумывал на ходу, чтобы успеть закончить провести все свои реформы, было столько, что я сначала только затылок чесал, пытаясь подсчитать, а на жизнь-то кому-нибудь хоть копейки оставались? Во всем этом следовало разобраться, но первое, что нужно было все же сделать – это провести перепись населения, или составить «ревизские сказки». Вот только мне было нужно не только знать точное количество лиц мужского пола, проживающего в Российской империи, нет, я хотел понять, сколько людей проживает в стране вообще. Вместе с женщинами и детьми старше десяти лет. Я взял этот возраст только из-за того, что младенческая смертность находилась на очень высоком уровне, и считать детей младшего возраста было пока нецелесообразно, из-за скорой неактуальности этих данных. Также мне были нужны списки землевладельцев с точным указанием того, сколько именно душ у них имеется в наличии. Налоговую систему нужно было менять, и как можно скорее, вот это я понимал очень отчетливо. Но на какую? А вот это для меня пока понятно не было.

В дверь постучали, я с облегчением отодвинул в сторону бумаги и потянулся. Где-то тут же лежала все никак не изученная до конца «Табель о рангах», которую я все еще хотел как-то упростить, исключив из цепочек подчинения множественные промежуточные звенья, которые никакой конкретной функции на себе не несут и только способствуют еще более бурному росту коррупции.

– Государь Петр Алексеевич, его святейшество Феофан Прокопович приехал, – доложил вошедший в кабинет Репнин.

– Уже? – я удивленно посмотрел на своего адъютанта. – Мы же только вчера от него приехали, и вид у него был не слишком цветущий.

– Не мне судить о состоянии здоровья святейшего, – поджав губы, ответил Репнин.

– Тоже верно, – я кивнул, – не нам судить. На то Господь Бог есть. Отведи святейших в комнаты, кои им были приготовлены, и оставь там до моего последующего приказа. – Феофилакт прибыл сегодня же, за час до Феофана.

– Я правильно понял тебя, государь, велишь ты запереть обоих святейшеств в одних покоях? – Репнин смотрел недоверчиво.

– А что в этом удивительного? – я непритворно удивился. – Когда сан они принимали, то клялись, что будут со смирением терпеть выпавшие на них горести, а также лишения всевозможные. Чего их лишили, всего лишь дав поговорить уже без свидетелей в комнатах, в коих царская семья нередко останавливалась? А ведь за все безобразия я мог их в кельях для покаяния оставить, дабы никто не мог потревожить кающихся. Я как глава православной церкви обязан следить, дабы нового раскола не произошло. Нам и одного хватает.

– А что ты будешь делать со старообрядцами? – уже шагнув к двери, Репнин обернулся и с любопытством посмотрел на меня. Осмелел, но так даже лучше. Пока я не вижу в нем корысти. Он ни разу не попросил ни за себя, ни за кого-нибудь из родичей своих. Если все так и останется, то Репнин-Оболенский далеко пойдет.

– Ничего, – я покачал головой. Видя скепсис на лице Репнина, решил пояснить; – Они в деле своем фанатики, и что бы я ни делал, им будет мало, они будут требовать того, чего я при всем желании не смогу им дать. Ведь дед еще отменил все «Двенадцать статей», и что? Да ничего. Ну и до меня дошли слухи, что они снова раскололись, уже меж собой. В который уже раз? Похоже, старообрядство для этой группы всего лишь повод, им просто нравится идти в пику всему миру, а когда власти перестают обращать на них внимание, напирая только на то, чтобы никого к себе не заманивали, а на остальное, плевать – творите, что хотите, лишь налоги платите, то они хоть друг другу, но в кашу плюнут, не побрезгуют. И заметь, они ведь ни разу даже не попытались договориться. Постоянно в бунты срывались. А ведь думается мне, что могли бы мирным путем чего-то добиться. Ведь строят же лютеране те же свои костелы в слободах, и никто им молиться так, как они хотят, не мешает. Это их дело, главное, чтобы не проповедовали среди православных. Такие вот дела, Юрий Никитич.

Репнин задумчиво посмотрел на меня, затем подошел к двери, сделал знак караулящему меня гвардейцу и что-то вполголоса ему сказал, затем закрыл дверь и подошел к моему столу.

– Позволь еще вопрос задать, Петр Алексеевич, – он смотрел с искренним любопытством. Я знал про слухи, что ходили по дворцу, Митька исправно меня ими снабжал, что, мол, от горя по сестре император слегка головой поплыл. В дальнем имении несколько месяцев только и делал, что книги ученые читал, и (о ужас!) даже ни разу на охоту не съездил. А начитавшись умных книг, похоже, слегка мозгом сдвинулся, но, что греха таить, чуть-чуть поумнел.

– Позволяю, – я махнул рукой на кресло. – Ты садись, Юрий Никитич, садись, не нависай надо мной.

Он сел, несколько мгновений раздумывал, а затем задал свой вопрос, который, похоже, интересовал очень многих.

– Это правда, что ты задал задачу нашим воинственным святейшествам школы организовать и начать детишек крестьянских грамоте учить?

– Правда, – я кивнул. Интересно, у кого нервы сдали и он всем растрепал о наказании от императора?

– А в чем наказание-то? Ну создадут они школы при церквях, заставят подьячих грамоте ребятишек учить, и все на этом? Я не понимаю, государь, – он пристально смотрел на меня, я же думал, как ему объяснить, чтобы он понял меня правильно.

– Наказание состоит в том, что они не справятся, а я приказа своего не отменю, пока не исполнят, – я слегка наклонил голову, глядя на Репнина. Он откинулся в кресле, недоверчиво глядя на меня, явно не понимая, почему это ученые мужи, облеченные саном, не справятся с такой, казалось бы, малостью. – Как бы тебе объяснить? Понимаешь, мало открыть класс в церкви и сказать: «Идем учиться читать, писать и считать». Отроков можно только заставить учиться, это я по себе знаю. Они пойдут и будут усердно изучать науки, пусть даже это будет только обычный алфавит, когда папка притащит и ремнем пригрозит за непослушание. А случится это тогда, когда родители уверены будут, что науки пойдут отрокам впрок. Что самые прилежные пойдут дальше и будут в средних школах науки постигать, которые помогут им в люди выбиться. К примеру, самые усердные и прилежные могут в итоге получить вольную, с условием, конечно, что обучение и вольную он отработает на службе государевой, будь то военная служба или светская, не столь важно. Только подумай, какая польза государству Российскому будет, ежели в полки пойдут не увальни, которым сено и солому придется к ногам привязывать, а люди, кое-каким наукам обученные?

– Тогда нам не нужны будут иноземцы, в войсках-то точно, ежели отрок уже будет знать, куда он пойдет, и науку артиллерийскую заранее выучит, – подхватил Репнин, сразу въехав в суть дела. – Это очень благое начинание, государь. Но почему ты думаешь, что святые отцы не справятся с первой частью, самой легкой, читать детишек обучить?

– Да потому что, Юрий Никитич, каждый нормальный родитель мечтает о лучшей доле для своей кровиночки, чем та, что у него была. Но обещать, что все так и будет, может только государство Российское и я, император его. А я не собираюсь святым отцам помогать и обещания какие-то давать, – и я жестко усмехнулся.

– Да, но… – Репнин растерялся. Ведь он представил перспективу, и она ему, что и говорить, понравилась.

– У нас нет пока возможности что-то обещать, – я вздохнул и покосился на бумаги с налогами. – Мы начнем строить школы, которые после церковных будут, учителей искать, на довольствие их ставить, материал учебный тоже не в лесу на деревьях растет. К тому же мы пока не знаем, как именно все обустроится. Какие школы будут, или школы будут общие, а потом для части особо усердных дальнейшая дорога откроется. Проблем дюже много, и это пока только задумка моя. А вот святые отцы вольны начинать сие богоугодное дело. Они же проповедники – вот и пущай проповедуют, покажут, как способны крестьян убедить отдать им детей просто так, чтобы те на науку время тратили, коего у крестьян и так мало, на то, без чего их отцы, и деды, и прадеды прекрасно жили и не померли в одночасье. Три месяца я даю на то, чтобы собрались они всем миром, нашли того, кто писать обучен, и передали мне челобитную, в коей будут просить оградить отроков их, кои на страдах ничего не делают, потому что попы ума лишились совсем и требуют, чтоб те к ним шли в самый разгар работы.

– Во как, – Репнин задумчиво поскреб подбородок. – А через три месяца ты, значит, и условия, и обещания выкатишь. И, думаешь, сработает?

– Нет, конечно, – я фыркнул. – Народ у нас дюже недоверчив к разного рода новинкам и придумкам, да еще когда живы те, кто помнит, как дел мой круто взялся. Но кое-кто рискнет. А вот когда дети и взаправду начнут в люди выходить, а не просто в солдаты забирать их будем, на пушечное мясо готовя, то тогда потихоньку пойдет дело. Я принуждать никого пока не буду, сами к этому придут. Другое дело недоросли дворянские да боярские, вот там повозиться куда как больше придется, чем с крестьянством. Тем более что им-то я времени на раздумья всякие давать уж точно не собираюсь. Но, думаю, есть у меня идея, как заставить их родителей пошевеливаться да своими руками отроков на учение, а в дальнейшем на службу отдавать, – и я покосился на налоговые сказки, все еще лежащие на столе и никуда не исчезнувшие. – Да, есть у меня идея на этот счет.

– А ежели все-таки заставить крестьян-то?

– Я не готов народный бунт подавлять, – я покачал головой. – Нам нужно о чем-то большем думать, о Черном море, чем не думы? А с собственным народом воевать – последнее дело. Поэтому я святым отцам это дело и поручил. Одно дело, если даже я буду уговаривать, обещать или силой отроков в классы загонять, а другое дело, когда они слова все-таки нужные найдут, да еще и императорским указом подкрепленные. Ну а пока они будут биться головами об стенку и состязаться в твердолобости с нашими людишками, мы спокойно, без суеты школы средние покамест организуем. Когда у меня мысля в голове окончательно сформируется, я тебе список лиц, коих следует пригласить для беседы и дальнейшего действа, передам, да и…

Дверь открылась, и в нее протиснулся Митька.

– Тут царевна пришла, желает императора Петра Алексеевича видеть, – почему-то шепотом сообщил он мне о прибытии Елизаветы. Что-то долго она соображала, а Долгорукие вообще тормозят, даже Ванька не примчался, чтобы поздороваться. Я еще вчера вечером кого-то из них ждал.

– Зови, пошто царевну перед дверями держишь? – я кивнул Репнину, показывая, что мы продолжим позже.

Тот все понял, поднявшись, поклонился и вышел из кабинета, едва ли не чеканя шаг.

Елизавета ворвалась в кабинет, не забыв обстрелять глазами как раз в этот момент выходящего Репнина. Подлетев к столу, она оперлась на руки и наклонилась ко мне, предложив полюбоваться своими прелестями в обширном декольте.

– Я так рада, Петруша, что ты вернулся в добром здравии, – прощебетала Лиза вместо приветствия.

– А уж как я рад, просто словами не передать, – я постарался не коситься на розовую плоть, так бесстыдно выставленную напоказ. – И кого мне нужно поблагодарить, что ты решила скрасить мой досуг? – я покосился на кучу бумаг, лежащую на столе, но, похоже, Елизавета не обратила на мои потуги никакого внимания.

– Петрушенька, я как услышала, что ты вернулся, то сразу же решила навестить тебя и по-родственному, и по-дружески. Да предупредить.

– О чем предупредить? – я наклонил голову. В последнее время начал замечать, что этот жест становится едва ли не навязчивым. А еще мне до смерти надоел парик. Голова под ним постоянно потела, свои волосы выглядели тусклыми, сколько я их ни мыл, да еще и кожа на голове стала в последнее время шелушиться. И я решил наплевать на мнение света, иноземцев и кого угодно, кому данная тема была интересна, и с завтрашнего дня отказаться от ношения этого сомнительного украшения.

– Ходят слухи, что ты чуть ли не похитил их святейшеств: Феофана и Феофилакта и удерживаешь их едва ли не силой, – Елизавета понизила голос и наклонилась еще ниже.

– Пра-а-а-вда? – протянул я, почесав нос. – И кто это так много интересного про меня говорит?

– Да болтают люди всякое, – Лизка тут же дала задний ход. – То тут слушок, то там шепоток. Ты же давненько в свет не выходил…

– Поправь меня, Лизонька, если я ошибаюсь, – я прищурился. – Вместо того, чтобы положенный траур соблюдать, объявленный мною по великой княжне, кто-то где-то едва ли не ассамблеи устраивает, утехам различным предается, да еще и болтает всякое?

– Ну что ты, Господь с тобой, конечно же нет, – Лиза всплеснула руками. – Просто собираемся на литературные вечера, читаем вслух, а кто умеет, тот стихи складывает и декламирует. Наташенька так любила читать, упокой Господь ее душу безгрешную. – И мы вместе очень синхронно перекрестились. Этот жест отработан у всех так, что идет на автомате, я даже не осознаю, как креститься начинаю.

– А вот это еще интересней, потому что я всегда думал, что чтение книг – это не то, что может привлечь, ну, к примеру, тебя, – я широко улыбнулся, глядя, как она сдвинула брови. – Ну да ладно, читаете, и то хорошо, даже если в кругу опоры трона Российского начали вслух читать сеньора Боккаччо, да еще и при девицах. Но вот то, что болтают обо мне без меры – вот это плохо. Их святейшества гостят в этом дворце совершенно по своей доброй воле и думают, как выполнить мое повеление – организовать школы, в которых крестьянских детей будут грамоте обучать, да богадельни, дабы помощь больным и увеченным давать. Сие есть дела богоугодные и честные.

– Ну, раз так… – на этот раз голос ее звучал не слишком убедительно. – И кто же натолкнул тебя на мысль такую благочестивую?

– Так ведь князь Куракин, который пришел меня навестить в горе моем да мошной начал трясти, говорить, что на все деньги батюшки своего покойного желает шпиталь построить для увеченных и обездоленных офицеров, здоровье служению России-матушки положивших, – я снова слегка наклонил голову. – Вот бы кто об этом его порыве на ваших этих вечерах поведал. Не оскудела ведь Русь на благочестивых людей. Может, кто и поспособствует и князю, и их святейшествам, – я вздохнул. – Вот только сдается мне, что не только о моем здоровье печалясь, появилась ты здесь, Лизонька.

– Нет, Петруша, не только. Еще спросить тебя хотела, а Бутурлин и братья Шуваловы разве не вернулись с тобой?

– Нет, – я пристально смотрел на нее, отслеживая каждое изменение на красивом выразительном лице. – Я их с Минихом отослал в Санкт-Петербург. Христофору Антоновичу людишки потребовались, дабы помогать ему в его нелегком деле строительства величайшего города в мире. Да еще и корпус кадетский организовывать нужно, отроков воинскому искусству с малых лет учить.

– Но… Это ведь мои люди, приставленные в мою свиту…

– Что-о-о? – я привстал, гневно глядя на отпрянувшую Елизавету. – Уж не хочешь ли ты мне сказать, разлюбезная моя тетушка, что ставишь свои хотелки превыше дел государственных?

– Ну что ты, что ты, конечно же нет, – она замотала головой. Правильно, ты пока никто и звать тебя Лизка. И даже Верховный тайный совет на тебя не поставит в случае моей кончины. За Бутурлина переживаешь? Не переживай, не отправлю я его в Тмутаракань, нужен он мне больно.

– Вот и славно, – я снова сел в кресло, думая, как бы мне половчее от нее отделаться.

Словно прочитав мои мысли, на помощь пришел Репнин. Аккуратно открыв дверь, он вошел в кабинет и, очень старательно не обращая внимания на Елизавету, подошел ко мне, обогнув стол. Наклонившись, он прошептал так, что слышать его смог только я.

– Государь, тут притащили гвардейцы трех офицеров на твой суд, просто не знали, что с ними делать.

– Не понял, – я удивленно посмотрел на Репнина. – Как это гвардейцы офицеров притащили? Какие гвардейцы и зачем притащили?

– Преображенцы своих офицеров. Они просто не знали, что делать, и решили вот так поступить, хотя и ожидают, что придешь ты в ярость и батога им выпишешь, ежели не более того.

– Так, я снова не понял, – поднявшись, я кивнул Елизавете. – Простить меня прошу, Лизонька, но дела государственные не позволяют мне задержаться и поболее подле тебя побыть.

Елизавета кусала губы, и видно было, что готова она на многое пойти, лишь бы выяснить, что произошло и отчего такой кипеж. Ничего, дорогая моя, перетопчешься. Я же, дай бог, этот год переживу и замуж тебя тотчас же выдам.

Быстрым шагом выйдя из кабинета, я оставил дверь открытой, чтобы уберечь Елизавету от соблазна порыться в моих бумагах.

Уже в коридоре я обернулся к Репнину.

– Что произошло?

– Как я понял из сбивчивой речи подпоручика Юдина, Иван Алексеевич Долгорукий пришел в гости в Никите Юрьевичу Трубецкому в сопровождении Степана Лопухина. Разгорелась ссора, в пылу которой Иван Алексеевич принялся душить Никиту Юрьевича и даже попытался вытолкнуть того в окно. Но Никита Юрьевич на этот раз терпеть не стал и сунул Ивану Алексеевичу кулак в рыло, сломав тому нос. Слов было сказано много, и все они шли вразрез с императорскими указами. Степан Лопухин безуспешно пытался разнять драчунов, но у него не получалось. Тогда он в отчаянье крикнул Юдина и троих гвардейцев, кои в дом Трубецкого пришли по приказу последнего. Видя, что скоро дело дойдет до смертоубийства, подпоручик вспомнил неприятность, случившуюся в Царском Селе, и как их всех допрашивал Ушаков Андрей Иванович. Опыт данный ему дюже не понравился, и повторять его никакого желания у подпоручика не было. Он предпочел попасть под твой гнев, государь, нежели под ласковый взгляд Андрея Ивановича. Не разбираясь более, гвардейцы во главе с подпоручиком скрутили всех троих и привезли сюда. Я не знал, куда их определить, поэтому определил в малую гостиную под присмотром преображенцев, которые их привезли, и поспешил доложить тебе, Петр Алексеевич.

Я даже не заметил, как мы остановились. Стоя посреди коридора, я слушал Репнина, приоткрыв рот, и не знал, как на данный рассказ реагировать. Единственные слова, которые я сумел из себя выдавить, были:

– Вот этого я точно не ожидал.

После этого поспешил к малой гостиной, чтобы увидеть все своими глазами.