Глава 9

Путь обратно в Москву показался мне слишком коротким. Вроде бы в Царское Село ехали мы ехали, да дорога все никак не кончалась, а тут раз, и на месте, я даже все свои тяжкие думы продумать не успел. И хотя я и поглядывал на небо в надежде на хорошую бурю, которая существенно снизила бы скорость передвижения моего не слишком большого поезда, на небе, как назло, максимум облака проплывали, а так погода была ясная и морозная. Не чувствовалась пока стремительно приближающаяся весна, совсем не чувствовалась.

Все время, проведенное в пути, я размышлял о том, что же мне можно ожидать от Феофана Прокоповича и от его постоянных визави: Дашкова, Смолы и Феофилакта Лопатинского. То, что Феофан сейчас при смерти, могло быть делом рук одного из этой троицы? Да легко. Хотя нет, Феофилакт вроде бы позиционировался как истинно верующий и очень набожный человек. Когда-то давно в той жизни, где я исследовал объект, я поставил бы знак равенства между этими двумя определениями, но при более детальном изучении данного вопроса я понял всю глубину моего прежнего идиотизма и разделил их. Но я все же намекнул Ушакову, чтобы он не исключал и светских товарищей. Ведь может так статься, что это отравление могло быть поводом вытащить меня в Москву. Тем не менее, хотя разногласия этой четверки достигли своего апогея и грозили выйти на новый уровень, который в известной мне истории приведет к практически невосполнимым потерям среди ученой братии, которую сейчас в большей степени представляли именно монахи, я примерно знал, как это остановить. И тут сам Феофан еще при деде развязал мне руки. Вот только не пришлось бы действовать силой. Но и эта проблема решаемая, потому что в итоге силой действовать все равно пришлось, и почти все участники сегодняшнего конфликта довели царствующих в то время женщин до ручки и попали-таки в крепкие объятия Тайной канцелярии, которую в начале моего царствования какой-то идиот от моего имени ликвидировал. Сейчас же мне приходилось возрождать ее почти с нуля, и именно в том виде, который мне нужен. Только вот успею ли я это сделать? Время к январю 1730 года стремится просто с ужасающей быстротой. Ну что же, спрятаться не получилось, буду начинать брыкаться, авось пронесет, если это все-таки не оспа была. Ну а если оспа или какое-то другое заболевание, то тут я сделал все, что было возможно, чтобы помочь себе. Над остальным я не властен. Так что буду пока думать, как минимизировать потери от дебильного конфликта веры. Ведь все сводится как обычно: сколькими перстами креститься да на каком языке молитвы читать. Остальное касается только внутреннего управления и состояния самого духовенства, а мне эти заморочки вообще не нужны. Мне проще будет при продолжении нарастания конфликта всех участников просто убрать с доски и заменить другими, менее упертыми. Хоть и жалко их, они же каждый – гений в своем роде. Но если не получится их неуемную энергию по мирному руслу пустить да заставить снова к науке вернуться, то что поделать…

Вообще в этом времени церковь была мало отделима от всех этапов жизни человека, в какой бы стране он ни проживал. Но я почему-то так и не стал ни истинно верующим, ни набожным, несмотря на все мои беседы с отцом Михаилом и время, проведенное в этом теле. Более того, я не чувствовал никакого ответа от Петра по поводу церкви и религии, вообще никакого. Да, некоторые моменты у меня больше трепета вызывали, чем у юного императора, потому что его тело мне никаких знаков, никаких остаточных рефлекторных импульсов, основанных на привычках, не подавало. Ему до такой степени было на все эти проблемы наплевать, что, похоже, в священном Синоде творилось хрен знает что, а императору было по барабану, лишь бы его не трогали и не впрягали в эти дела.

Пока шли сборы, а официальные сборы императора – это не три хлопка вожжами, это занимает гораздо больше времени, нежели сунуть запасные трусы в пакет и метнуться к самолету. При этом заняты в сборах десятки людей, включая роты охраны и конюхов, все, кроме самого императора, которому главное – это морально к путешествию подготовиться, я очень старательно изучил «Камень веры», из-за которого, собственно, эта пресловутая война российского духовенства и началась. На самом деле книга произвела на меня тягостное впечатление, вплоть до отторжения. Она была настолько пропитана идеями католицизма, что я просто отсюда чувствовал вонь Ватикана, стоящего за ней. Как истинный ученый, я старательно и детально изучил все основы всех существующих на сегодняшний момент конфессий, чтобы понять, о чем вообще идет речь. Так что сейчас меня легко можно было заявлять на разные полемики, белой вороной, открывающей рот, я бы себя там не чувствовал. Благо изучать было по чему. Дед оставил великолепную библиотеку, видимо, до конца лелеял надежду свою прачку читать выучить.

Так вот, по сравнению с «Камнем веры», труды самого Феофана нашли во мне гораздо больший отклик, особенно его определение понятия материи. Меня поразило, каким образом священник восемнадцатого века был близок к тому, что открылось нам лишь в двадцатом, да и то считай что случайно. Феофан настолько приблизился к понятиям самой материи, что, возможно, неосознанно, сделал предположение о наличие антиматерии, назвал он ее, конечно, по-другому, но не суть. Назвать его труды схоластическими лично у меня язык не поворачивался. Вот тебе и священник. И хотя все во мне противилось появляться в Москве, встретиться и побеседовать с Феофаном мне очень хотелось, и раз я все равно вынужден вернуться, то зачем отказывать себе в такой малости, как разговор с умным человеком, который, похоже, несколько рановато родился. Интересно, если бы подобный умище появился где-то рядом со мной, как быстро сумел бы он разгадать все загадки объекта? А вот почему «Камень веры» периодически запрещали в Российской империи, я прекрасно понимаю, у меня самого руки зачесались это сделать, вот только не буду. Количество человек, способных хотя бы название прочитать, в России было настолько невелико, что это уже становилось не смешно. Почему-то я думал, что все обстоит не настолько печально, но неграмотные даже среди благородных сословий частенько встречались, что уж тут про другие говорить. Да уж если императрица с трудом могла расписаться… Но не буду даже думать об этой недоцарице. Тут и собственное восприятие, и тело такие откаты выдает, что я даже не осознаю, как меня начинает трясти от злости, когда я об этой пасторской бл**и думать начинаю.

– В Лефортово или в Кремль, государь Петр Алексеевич?

Я вздрогнул и очнулся, вынырнув из мыслей в этот мир. Надо же, так увлекся размышлениями на знакомые мне темы, которые, как оказалось, и в эти темные времена были известны хотя бы на интуитивном уровне, что даже не заметил, как карета остановилась, и в распахнутую дверь заглянул Репнин.

– Давай сразу во Владыкино, Юрий Никитич, навестим его святейшество Феофана, а потом уже в Лефортово.

– Как прикажешь, государь, – он захлопнул дверь.

И тут же послышался его зычный голос, отдающий приказы. Освоился, окончательно освоился, как и Митька, который привычно уже сидит со своей кочергой, но не сжимается в комок, когда я к нему обращаюсь. Даже дерзит, правда, в меру и ко времени, но бывает. Я как-то обхожу тему про то, что взял их к себе временно, а они мне даже не намекают на этот нюанс. Ведь известно же, что нет ничего более постоянного, чем временное, вот они и подтверждают это незыблемое правило, которое уже давно пора в аксиому превратить.

Карета тронулась, меня слегка качнуло назад, откинув на подушки. Ну что же, вот мой Рубикон. Период покоя, который я всеми правдами и неправдами выбил себе на акклиматизацию, пытаясь попросту спрятаться, закончился, только вот почему-то страшно мне, так страшно, что коленки дрожат, хотя я морально готовил себя, что все-таки вернуться придется.

Во Владыкино мы немного передислоцировались. Остерман пересел в карету Ушакова и умчался с моего высочайшего позволения узнавать, что же произошло во время его отсутствия в Верховном тайном совете, что именно Головкин написал мне в письме, содержание которого я ему так и не открыл. Ну вот такая избирательная глухота, совместно с приступами острой дебильности на меня накатывали временами, что я не слышал и не понимал ни его намеков, ни прямых вопросов.

Стремительно войдя в дом, я приказал немедля проводить меня к Феофану. Ушаков неслышной тенью следовал за мной, остановившись только возле дверей спальни, где сел в кресло, стоящее в коридоре, и приготовился ждать меня столько, сколько потребуется. Вообще, мне показалось, что Андрей Иванович по-настоящему кайфует, занимаясь этой работой. И что он всего лишь на десять минут пожалел о том, что примчался ко мне с такой скоростью, в первые минуты нашей встречи, надо сказать, весьма напряженные. А от осознания того, что ему дозволено не просто натаскивать своих птенцов, зачастую не понимающих, что они делают, а сначала обучать их теории, Ушаков впал в экстаз, из которого не выходил уже несколько дней. От избытка чувств он мне даже коротенькие справки на высшее духовенство приготовил, извинившись, что больше у него ничего нет, слишком специфический и закрытый народ это духовенство, не подступиться никак. Я тогда снова подобрал челюсть, приказал ему вернуться, и мы долго, до ночи обсуждали эту проблему. В итоге родился указ, который был уже готов, тщательно составлен вздыхающим Остерманом и подписан мною, который будет великим сюрпризом для всего российского духовенства. А то ишь что задумали, как братки сферы влияния делят. Делом пускай лучше займутся, самым что ни есть богоугодным.

В спальне, где на огромной кровати лежал Феофан, было невероятно душно. Сильно пахло ладаном, потом и болезнью. Подойдя к кровати, я опустился на одно колено, подхватил руку с перстнем, свисающую с перины, и прислонил камень перстня на секунду ко лбу. Никто и никогда не заставил бы меня поцеловать этот камень, даже если бы от этого моя жизнь зависела. Хотя что я себя обманываю, если бы от этого зависела моя жизнь, я бы камень облизал, не то что поцеловал бы.

– Я примчался, как только печальная весть дошла до меня, владыко, – проговорил я очень тихо, но Феофан меня услышал.

– Встань, государь, – неожиданно твердым голосом проговорил он. – Негоже царю на коленях пред рабом своим ползать.

Я молча поднялся, и мне тут же какой-то дьячок подставил мягкое и очень удобное кресло. Сев в него, я с искренней тревогой начал рассматривать Феофана. Ну что я могу сказать – большой мужчина. Густая черная борода только подчеркивала бледность лица, тени под глазами. Кожа на щеках висела сероватыми складками – видимо, он сильно похудел за последнее время.

– Что произошло? – спросил я, наткнувшись на внимательный взгляд лихорадочно блестевших черных глаз.

– Почувствовал себя нехорошо: полилось из меня со всех сторон, прости господи, – начал говорить Феофан. – Рези в животе были такие, что поневоле подумал я, будто в ад угодил за грехи свои тяжкие и черти в меня толченое железо начали запихивать. Царевна Елизавета Петровна в тот момент неподалеку была, перепугалась она, Лестока сразу кликнула. Медикус и сказал, что яд то был. Хотел он мне желудок мыть, но не позволил я.

– Почему же? – я нахмурился.

– На все воля божья, и коли суждено мне было так отойти, значит, Отцом нашим так велено.

Хотел я было ответить ему довольно резко, но вовремя опомнился. Несмотря на свое вольнодумство, Феофан прежде всего священник, значит, в своем праве.

– На кого думаешь, отче? – все еще хмурясь, спросил я.

– Считай, что ни на кого, – строго ответил Феофан. – Бог им судья.

– Но…

– Не произошло злодеяние, на поправку я пошел, а тебя увидел, так и вовсе воспарил, даже глазам сперва не поверил, думал, бред горячечный, не слишком ты ко мне благоволил, государь. Дальше разбираться священный Синод будет. Наше это дело, внутреннее. Светским там нечего делать.

– А как же тот факт, что именно я являюсь главой церкви? – поддел я Феофана.

– Когда расследование произойдет, судить супостатов тебе придется, – он кивнул и на мгновение прикрыл глаза. Видно было, что плохо ему.

– Ежели худо тебе, могу оставить, чтобы отдохнул, – я немного подался вперед.

– Не надо, – он тут же открыл глаза и снова посмотрел на меня. – Побудь рядом, коли дела позволяют.

– Что ж, ежели не помешаю, то побуду, но, если обижу чем, не обессудь, – я поставил локти на колени и положил подбородок на скрещенные руки.

– И чем же обидеть ты меня сумеешь? – Феофан слабо улыбнулся.

– Тем, что велю помириться и побрататься с Феофилактом Лопатинским. – Он вздрогнул, а глаза его сверкнули. – Да-да, ты не ослышался, именно что с Феофилактом.

– За что мне такое наказание?

– За грехи тяжкие, не забыл? – я откинулся в кресле. – После того как окрепнешь, приедешь в Лефортово. Туда же Феофилакт будет доставлен. Коли я глава православной церкви, то я и буду правила устанавливать. И не по душе мне, что два умных, думающих впереди времени своего, хоть и принявшие сан, человека ведут себя, как ослы. Я читал твои ранние работы – они на грани гениальности. А сейчас что? Хочешь церковь объединить с протестантской – не бывать этому. Али ты не знаешь, что протестанты превыше души земные блага ставят? Феофилакта же, наоборот, к Риму потянуло. А про веселую семейку Борджиа все уже позабыли? Нет уж. Или вы придете к единому мнению и положите мне на стол проекты школ, как их следует создавать, где, чему учить в первую очередь, кто будет учить, дабы мракобесие и суеверие на Руси-матушке искоренить, как о том Феофилакт мечтает, или же потребую я, как глава ваш, чтобы постриг вы оба совершили и удалились от земных дел.

– Государь, – Феофан вытаращил глаза. – Что ты такое говоришь?

– То, что считаю правильным. Развели тут хрен пойми что, прости Господи, что вслух подумал. – И я как-то незаметно ставшим привычным жестом осенил себя крестным знамением. – Дед мой Петр Алексеевич правильно сделал, что патриархат упразднил, вот только я далее пойду. Священный Синод под крыло Тайной канцелярии уходит. Потому как даже священники вполне светскими проступками себя марают. А уж ежели Андрей Иванович или кто из его птенцов докажет, что в преступлении нет ничего земного, а только ересь, то тогда и вы поработаете. Но, подозреваю я, нечасто это будет. Да и забот у Синода выше крыши скоро появится, потому как школы полностью на вас будут лежать, на ваших широких плечах. Про то, чему детишек учить будете, мне прежде на подпись подавать. Всего это касается, даже уроков богослужения. Особенно уроков богослужения. Незачем неокрепшие умы вашей ересью смущать.

– Государь, – Феофан схватился за грудь. Как бы у него инфаркт вдобавок к отравлению не произошел.

– И еще. Князь Куракин Александр Борисович имеет проект шпиталь для увечных и убогих офицеров строить. Вот и родился у меня вопрос, как так случилось, что священный Синод даже не подумал про то, чтобы нечто подобное сотворить, и лишь лаются промежду собой, а князь Куракин уже даже проект имеет? С церковью на территории шпиталя? Синод поможет ему в этом истинно богоугодном деле, и впредь будет помогать, а потом расширит богадельни, на всю Российскую империю их перенесет, дабы меньше людишек от хворей разных погибало, а уж с преступностью, вон, Ушаков разберется, да вами лично назначенные следователи из духовенства. Я уже и несколько рот солдат ему в помощь выделил. Но ты выздоравливай, владыко, как только здоровье позволит, тогда мы втроем в Лефортовом дворце удобно расположимся и все-все вопросы обговорим, потому как долго вам гостить у меня придется. И чтобы ты не переживал, я здесь роту преображенцев оставляю, дабы никакой супостат более не смог к тебе проникнуть. Они же и сопроводят тебя ко мне, чтобы я сумел первым порадоваться твоему доброму здравию.

С этими словами я встал, отвесил лежащему Феофану земной поклон и направился к выходу. Когда перепуганный дьячок уже открывал передо мной дверь, я обернулся к больному.

– И еще, отче, еще древние поговаривали, что на Бога-то надеяться надо, да только самому никак нельзя руки опускать. Нас людишек много, а Господь-то один, куда ему за каждым усмотреть? Так что зря от Лестока отказался, ой зря. И окна открой, Господь нам не просто так солнце и небо дал, и ветер, что свежесть несет, чтобы мы от них прятались, суеверием каким-то от этого несет.

И я вышел, оставив Феофана переваривать то, что только что произошло. Ну так сам дурак, на кой черт он наделил императоров Российских такой властью над всем духовенством? В будущем хитрые святоши это поймут и начнут воспитывать отроков царских таким образом, чтобы мысль о том, что именно император несет на себе бремя всей церкви, даже не проскальзывала в их головы. Но вот у меня таких проблем не было, и я сразу же ухватился за эту формулировку. Я вцепился в нее с силой бультерьера и не собирался выпускать из рук подобный рычаг давления. Коронация моя состоялась, я помазанник божий, так что Синоду придется утереться и смириться, потому что инквизиции, а тем более чего-то вроде Варфоломеевской ночи я, пока жив, точно не допущу.

За дверью меня ждал Ушаков.

– Как все прошло? – спросил он меня сразу же, как только дверь за моей спиной закрылась.

– Как мы и предполагали, – я посмотрел на его довольное лицо. – Как и договаривались, одну роту преображенцев под командованием Мельгунова здесь оставляю. Можешь начинать расследование и дознание. Трубецкого пока с собой забираю, дабы начал людей подбирать посмышлёней. Устал я что-то, Андрей Иванович, поеду, отдохну немного. Завтра поутру жду с докладом.

Ушаков кивнул и пошел рядом, сопровождая меня к карете. На улицу он выходить не стал, ему для этого пришлось бы одеваться в верхнюю одежду, так что я его отпустил у дверей, где меня встретили сразу двое: Трубецкой и Репнин.

– Никита Юрьевич, я тебя домой отпускаю, пару деньков с женой проведи, порадуй женщину, – я повернулся к Трубецкому. – Ну а после приступай к отбору из преображенцев солдат в специальную роту. Андрей Иванович должен был с тобой о ней поговорить.

– Говорили мы с Андреем Ивановичем, – кивнул головой Трубецкой. – Андрей Иванович также намекнул, что нужно сделать так, чтобы боевые роты как бы входили в состав Тайной канцелярии, но своего командира имели. Чтобы не он приказы отдавал, а через командира, который может и другие задачи выполнять, которые, например, ты прикажешь исполнить. Это путаницу уберет, а то солдат будет стоять, в затылке чесать, не зная, за что ему хвататься: за супостата али за фузею.

– Годная мысль, – я кивнул. – Вот тебе ее и осуществлять. Ты опыт боевой имеешь славный, с преображенцами снова на короткой ноге, они тебя слушать будут.

– Нужно только название хитрое придумать, чтобы эти роты от остальных отделить.

– А чего тут придумывать, – я махнул рукой, мысленно расхохотавшись, – пусть так и остается: отдельное войско тайного назначения, – после этого я повернулся к Репнину. – Ну что, Юрий Никитич, поехали в Лефортово, будем тебя на новом месте обустраивать. Да, бумаги подготовь, что переводишься ты в мои адъютанты с окладом, согласно табели о рангах. А о твоих обязанностях на месте поговорим.

И я быстро сбежал со ступеней и залез в карету, собственноручно открыв дверь. Что-то я и вправду устал, а ведь еще даже до Москвы толком не доехал.