Глава 8

Миних, вместо того чтобы прислать мне временного командира для преображенцев из тех же ингерманландцев, прибыл в Царское Село лично. Прибыл он вместе со спешащим вернуться к моей особе Репниным, который уже не слишком-то и рвался в свой полк, видимо, роль моего адъютанта пришлась ему ой как по душе. Даже отсутствие шпаги – первого признака офицера и дворянина, не слишком его печалило, потому что он был уверен – Ушаков во всем разберется и признает его невиновным. Собственно, к тому все и шло. То, что я отослал Репнина, сначала вызвало возмущение Андрея Ивановича, но тихое, вслух при мне высказанное лишь малым недовольством. Зато времени у него на Трубецкого осталось – завались. Ушаков меня не разочаровал. За какие-то пять дней, которые понадобились Репнину, чтобы вернуться в весьма солидной компании, вновь назначенного главы Тайной канцелярии, я решил не выделываться и привычные всем названия с бухты-барахты не менять, умудрился вызнать у Трубецкого всю его подноготную. Даже все детали конфликта Никиты Юрьевича и Ивана Долгорукова мне расписал на трех страницах с рекомендацией тряхнуть как следует Лопухина Степана Васильевича, которого Ванька с собой постоянно везде таскает. Вот что значит соскучился человек по работе. Я только головой качал, видя, как Андрей Иванович пытается, в ожидании своей второй жертвы, пардон, подозреваемого, неважно в чем, главное – подозреваемого, составить приблизительный план того, как нужно воссоздать и реорганизовать его службу, чтобы она соответствовала моим требованиям. Как ни крути, а вернуться ему придется в Санкт-Петербург, даже если какая-то нелегкая понесет меня обратно в Москву.

Благо Миних прибыл не один, а в сопровождении офицера, полковника Мельгунова, о котором я тут же получил короткую записку со всей его подноготной на стол. Глядя вслед уходящему Ушакову, я только головой мог качать, как тот болванчик, и гадать, как много у Андрея Ивановича везде своих людей, если даже в опале он способен вот такое вытворять.

Но, если смотреть на все в общем свете, может быть, это и хорошо, что Миних приехал. Мне их все равно нужно было вместе сводить. А тут такой сюрприз. Христофор Антонович прибыл не только за инструкциями по выпрашиванию денег «безвозмездно, то есть даром», у посла Испании, но и с проектом создания кадетского корпуса, куда рекомендовал зачислять детей не слишком состоятельных дворян, тем самым давая им шанс чего-то добиться в этой жизни. Вот проект этого кадетского корпуса меня сильно заинтересовал. Настолько сильно, что я даже сразу не обратил внимания на офицера, приехавшего вместе с Репниным и Минихом. Насчет де Лириа мы договорились быстро, мне добавить к тому, что я передал с Репниным, было практически нечего, дальше все будет зависеть от самого Миниха, главное, чтобы я как император ни в коем случае не прошел нигде гарантом, а вот про кадетский корпус разговор затянулся.

Я слушал внимательно то, что говорил мне Миних, и не перебивал, лишь изредка делая на разложенном передо мной листе пометки, если в проекте меня что-то не слишком устраивало. Мы даже наскоро пообедали в кабинете, не отрываясь от обсуждения. Задумка Миниха была грандиозной, и он, как человек чрезвычайно увлекающийся, просто загорелся ею. В самый разгар его страстного монолога в кабинет зашел Ушаков с моего молчаливого позволения. Сев в соседнее с Минихом кресло, он сначала протянул мне бумаги, которые я пока отложил в сторону, и принялся очень внимательно слушать Христофора Антоновича. Когда Миних дошел до идеи делить воспитанников на категории: военная служба или гражданская, Ушаков не выдержал и довольно резко перебил Миниха:

– Все, что ты тут сейчас наговорил, дорогой мой Христофор Антонович, полнейшая и первостепеннейшая чушь!

– И ф чем тут чуш? – Миних даже привстал в своем кресле.

– Да в том, что ежели начал говорить о кадетах и о детях, отцы коих головы положили за страну свою, то о какой светской службе вообще речь может идти? Это так они память славных воев будут чтить, штаны за конторками протираючи?

– А если душа не лежит к службе ратной? – Мне показалось, что еще немного, и Миниха удар хватит, так он покраснел.

– А что, мало служб, в коих не нужно с саблей наперевес по полю боя скакать? Вон намедни государь мне предложил Тайную канцелярию возродить, да маленько не такой, коей ранее была. И знающие иноземные языки специально обученные отроки мне бы ой как пригодились. А чтобы ворье разное ловить? Тут артиллерией командовать и с иноземными бабенками лясы точить не требуется, тут другие хватки изучать надобно!

Я в их спор не вмешивался, с любопытством наблюдая, как в пылу ссоры, которая грозит вот-вот перерасти в полноценную дуэль, рождается идея создания института военных и силовых кадров. Примерно предполагая, где и как был развернут в итоге кадетский корпус, я уже знал, какие помещения под него отдам. Зачем идти против истории, если лучшего места все равно не найти? Правда, согласно моей версии, проект предложил Ягужинский, но когда это вышестоящие товарищи не присваивали идеи товарищей нижестоящих?

– Ты еще дефок предложи языкам и манерам обучать, чтобы они кокетстфом и другими улофками секреты фымафали для тфоей канцелярии!

– Да как у тебя язык повернулся срамоту такую предложить? – заорал Ушаков и осекся, видимо, до него дошло, что идея-то, в общем, совсем неплохая.

– Вот что, – я легонько стукнул ладонью по столу, призывая разошедшихся умнейших людей этого времени немного остыть и вспомнить, что они вообще-то не у кумы чаи гоняют. Миних осекся на полуслове и виновато посмотрел на меня, а Ушаков залился краской. – Идея мне нравится. Точнее, нравятся все идеи, кои вы тут в пылу спора выдали. Готовьте бумаги о создании корпуса. Ответственность делить будете поровну. Отдельными списками пропишите тех, кого учить и чему учить хотите. Начинайте подбор учителей и обдумайте план занятий, что отроки проходить будут. Отдаю вам под это дело Васильевский остров и дворец со всеми пристройками, что там расположен. Единственное условие – все кадеты, независимо от того, у кого они будут обучение проходить, обязаны физическими упражнениями заниматься и схваткам без оружия. Ну а остальное – это вам лучше меня ведомо. – Ну а что, ударим физкультпробегом по местному бездорожью! – И насчет девок, Андрей Иванович, рекомендую настоятельно подумать над этой мыслью, что тебе Христофор Антонович подкинул. Уж нам ли не знать, как язык развязывается, когда грудь колесом и стараешься привлечь внимание понравившейся девицы. Насколько я знаю, еще кардинал Ришелье такими приемами отнюдь не брезговал, а он-то и сану был немалого. Так что подумайте, – я притянул к себе бумаги, которые принес мне Ушаков, и мельком просмотрел их. Не виноватые, оба. А Трубецкой лютой ненавистью ненавидит Долгорукого – это хорошо, это можно использовать. А Лопухин-то куда лезет? Мало в опале сидел, еще захотелось? Идиот. Но там, видимо, это семейное. В каждом поколении хоть один да на каторгу отправляется.

– Государь? – осторожно подал знак, что они все еще здесь, Ушаков.

Я поднял на него взгляд.

– Отличная работа, Андрей Иванович. И это вот здесь в глуши, даже не выходя из дворца. Впечатлен, что уж тут сказать. Полагаю, нужно тебе в Петербург вернуться. Людишек подтянуть, помещение свое в Преображенском приказе назад вернуть. Да, думаю я преображенцев пару рот тебе отдать. Должны же у тебя быть силовые аргументы для совсем непокорных. Предлагаю этих воев как следует обучить, да больше «грязным» приемам. – Тут я заметил, как скривился Миних. Надо же, чистоплюем оказался. Неожиданно, но, что ни говори, приятно. Вот только ведомству Андрея Ивановича чистоплюйство сильно затруднит работу, так что я не в претензии. – Не кривись, Христофор Антонович. Что, думаешь, я совсем юн и неопытен, чтобы даже мне не понимать: война на поле брани и война в умах людских – это две разные войны, и подходов они требуют совсем иных. А ты поезжай, Андрей Иванович. Надеюсь, что встретимся вскорости. Я все-таки подумываю в Петербург вернуться. Столица как-никак. Строительство-то продолжается?

– Конечно, государ, – склонил голову Миних. Доволен, как кот, до сметаны добравшийся.

Ну а что, и деньги на корабли я ему почти нашел, надо только грамотно раскрутить Испанию в пользу бедных, а бедные на сегодняшний день именно мы. Да еще и идею о создании будущего, которой он загорелся, не зарубил на корню. Так что поводов для радости у него было полно. И хоть и думали сидящие напротив меня люди, что это молодой император от скуки делами занялся, а стоит Ваньке Долгорукому на охоту позвать, так и понесется, но пускай думают. Главное, чтобы работали. А думы мы потом потихоньку искореним.

– Фсе дфенадцать коллегий скоро будут построены.

Ох уж эти коллегии. Я в них тоже пока не разобрался. Пусть пока существуют, раз функционируют хоть как-то, до деда и этого не было. Позже с каждой по отдельности разбираться начну.

– Очень хорошо, нужное это дело, чтобы коллегии могли между собой сообщаться по разным вопросам. А ты привез мне командира для моих преображенцев? А то я Трубецкого хочу Андрею Ивановичу посоветовать, чтобы теми ротами специальными командовал. Да, когда сватать пойдете, скажите Никите Юрьевичу, что никому он окромя тебя и меня подчиняться не будет. А ежели кто соберется приказ ему отдать, то может без раздумья прямо в рыло и к тебе в застенки на правеж тащить. – Я только что дал Трубецкому и Ушакову карт-бланш в отношении собственного фаворита. По тонкой улыбке Ушакова было ясно видно, что он думает: мол, император слегка заигрался и не просчитал последствий. Это он, конечно, зря, вот что-что, а просчитывать последствия самых разных действий – это, пожалуй, единственное мое преимущество перед всеми ими.

– Полкофника Мельгунофа Петра Наумофича хочу предложить, государ, – отозвался Миних. – Я, собстфенно, и приехал сюда, чтобы его сопрофодить и предстафить.

Ага, ну я поверил, чего уж там. Конечно, генерал-губернатор полковника сопровождать приехал, чтобы полковника императору представить, ну а как же иначе.

– С полковником Мельгуновым я переговорю, как только сочту, что время для этого вполне подходящее, – я смотрел в упор на Миниха, специально не выпроваживая Ушакова, чтобы тот уши слегка погрел. – Так что на самом деле тебе нужно, Христофор Антонович?

– Пакетботы «Курьер» и «Меркурий» нуждаются в починке, государ, – вздохнул Миних.

– Почта, значит, – я отвернулся от них и посмотрел в окно. Небо было затянуто облаками, было морозно, но, похоже, вот-вот должен был пойти снег. – Почта – это хорошо. А почему у нас своей почты нет? Пакетботы есть, а почты нет?

– Не можем знать, государь, – и Ушаков, и Миних синхронно развели руками и переглянулись.

– Чини свои пакетботы, я разрешаю, и подумай насчет почты. Собственная почта – это очень хорошо, – я снова повернулся к своим собеседникам. – Ну что же, не смею вас дольше задерживать. У вас много дел и забот предстоит, это я могу книжки почитывать, а у вас скоро времени, чтобы облегчиться, не будет. Да, Андрей Иванович, верните этим недотепам оружие и накажите, чтобы в другой раз не озорничали, – я махнул рукой, показывая, что аудиенция окончена.

Они убрались, коротко поклонившись перед тем, как покинули комнату. М-да, не встречал я пока здесь людей, готовых рассыпаться в поклонах, наверное, плохо искал.

– Митька!

– Что хочет изволить государь? – на этот раз он зашел, а не всунул в щель голову.

– Садись, – я махнул рукой, показывая, что слуга может где-нибудь умостить свой зад.

– Ну что ты, государь, как можно-то? – На его лице промелькнула паника, и Митька остался стоять.

– Ну хоть поближе подойди, нечего у дверей выстаивать, – приказал я, откинувшись на спинку кресла. – Ты в казармах бывал?

– Как не бывать, бывал, по твоему приказанию, Петр Алексеевич, – тут же ответил Митька.

– И что говорят? – Я прикрыл глаза. Никогда не думал, что это так трудно, постоянно думать на государственном уровне. У меня уже мозги закипали от напряжения, а мозги у меня хорошо тренированы, а вот, смотри ты, не справляются.

– Много чего говорят, – Митька задумался. – Но больше говорят, что Трубецкой Никита Юрьевич хороший командир, а Иван Алексеевич, значица, зря так с ним поступает. Нехорошо это. Также говорят, что, мол, похоже, император из отрока в мужчину перековывается и оставляет забавы перед делами государевыми. Плохого ничего не слышал.

Это хорошо, это просто замечательно. Когда Ушаков определится со своей Академией, или как он в итоге назовет институт подготовки шпионов, заставлю его Митьку обучить. Он парень смышленый, быстро всю науку освоит.

– Отлично, молодец, держи за службу, – и я бросил ему рубль, который Митька поймал на лету, улыбаясь во всю морду. – А теперь позови ко мне Мельгунова.

– А чего его звать? Он тут с утра сидит, ждет, когда ты, государь Петр Алексеевич, его к себе призовешь.

– Тогда пускай заходит, – я махнул рукой на Митьку и его заморочки. Как хочет, пускай так и разруливает очередь перед моим кабинетом, главное, что пока без нареканий особых обходилось.

Вошедший военный мне понравился. Высокий, статный, с открытым честным лицом. Понятно, почему он особо высоких вершин не достиг.

– Здравия желаю, ваше императорское величество.

Ну, тоже ничего. До него, наверное, не дошло пока, что я предпочитаю более старые обращения всего лишь потому, что терпеть не могу громоздких словесных конструкций, не несущих особого смысла. За что меня признают ярым противником дедовых реформ, не больше, не меньше.

– И тебе здравствовать, Петр Наумович. Знаешь ли ты, – я отметил, что Мельгунов передернулся, когда я к нему на «ты» обратился. Ничего, пускай привыкает, если хочет со мной работать, – Петр Наумович, зачем тебя Христофор Антонович с собой позвал?

– Я не знаю деталей, ваше императорское величество. Мне было только сказано, что для меня предполагается работа. Но вот какая и в чем она заключается – то неведомо мне.

– Нужно принять командование у полковника Трубецкого над расположенными здесь ротами преображенцев. У Никиты Юрьевича новая задача появилась, и он не сегодня-завтра уедет в Санкт-Петербург.

– Да, но… – полковник слегка подзавис. – Преображенцы редко хорошо принимают над собой пришлых.

– Их никто не спрашивает, кого главнокомандующий приказывает назначить над ними командиром, – я привстал, слегка повысив голос. Затем более примирительно добавил: – Я, может быть, и согласился бы вызвать кого-то знакомого им, но Москва дальше находится, чем Петербург, и уж такие особенности даже наши непробиваемые вояки должны понять. А сейчас идите к Трубецкому и принимайте командование.

Вот ей-богу, лучше бы приказал Миниху пару рот ингерманландцев притащить, чем сейчас проблемы, из пальца высосанные, на месте разбирать. Хотя, судя по рассказам Митьки, особых проблем быть не должно.

Тут дверь распахнулась, и в кабинет без предварительного уведомления вполз, старательно подволакивая больную ногу и сильно опираясь на трость, Остерман. Он так старательно делал вид, что ему невыносимо больно, что он так страдает, но только из-за меня идет на такие муки, что я даже оценил его усилия. Подскочив в кресле, я бросился к своему наставнику и принялся так же старательно, как он страдал, хлопотать вокруг него, едва ли не насильно усаживая в кресло.

– Андрей Иванович, как же радостно видеть тебя снова на ногах. Садись, друг мой, садись. Не стой, не утруждай ногу, коя еще не совсем зажила, я же вижу, что через силу идешь ты.

– О, не стоит, государ. Я фсего лишь ничтожный тфой слуга, чтобы фместо того чтобы тебе служить, фынуждаю сфоего господина помогать мне.

Но я только отмахнулся от его неубедительных попыток, потому что действительно был безумно рад тому обстоятельству, что Остерман все-таки решил поправиться, а не изображать из себя смертельно больного. Потому что это означало, что мы можем готовиться выезжать в Петербург. Может быть даже вместе с Ушаковым и Минихом.

Я уже хотел кликнуть Репнина, чтобы сообщить ему о нашем скором отъезде, как дверь кабинета распахнулась, и в комнату буквально влетел отец Михаил.

– Беда, государь, нужно нам всем как можно быстрее возвращаться в Первопрестольную.

– Что случилось? – Сердце сделало кульбит и застряло где-то в области горла. Этого просто не может быть! Я же вроде слегка сдвинул русло! Но проклятая река истории просто так не сдается, вынуждая меня ехать в Москву, и, скорее всего, пробыть там до Пасхи, с которой и начнется самая крупная полоса неудач в жизни юного императора, закончившаяся его смертью. – Не томи, говори, что произошло и почему такая спешка?

– На отца Феофана совершено покушение в то время, когда он вел расследование в Москве, – зачастил отец Михаил, не забывая осенять себя крестным знамением. – Ироды и еретики хотели отправить эту душу безгрешную к Господу нашему.

Ну, насчет безгрешной души Феофана я мог бы поспорить, но черт вас всех возьми! Я не мог не присутствовать хотя бы в начале расследования этого злостного покушения. Каким бы оно ни было.

– Он жив? – коротко спросил я, ища лазейку и не находя ее. Это только со стороны кажется, что император волен делать, что ему угодно. Это не так. Я такой же заложник обстоятельств, как и многие другие, даже больше, значительно больше.

– Жив, защитник наш, но плох. А сейчас и тем паче. Пока гонец весть эту жуткую принес. Кто знает, может, и не застанем мы его в этом мире, когда примчимся. Ни попрощаемся, ни заветов последних не услышим.

Да век бы я заветов этих не слышал! На кой ляд они мне сдались?! Вот только тем же самым Феофаном установлено, что император Российской империи одновременно становится главой ее церкви. Поэтому я просто не могу сейчас не ехать в Москву.

– Митька! – дверь была открыта, и Митька вбежал, едва не столкнувшись с отцом Михаилом. – Вели Репнину собираться. Едем в Москву. И скажи Ушакову, что его дела в Петербурге подождут, он мне нужен будет в Москве, расследование провести.

Высказавшись, я развернулся и прошел мимо всех собравшихся в комнате, направляясь в свою спальню, чтобы что-нибудь там разбить. При этом я зачем-то преувеличенно аккуратно закрыл за собой двери в кабинет.